Конец марта, серое утро, мокрый снег уже почти превратился в грязную кашу, и Москва пахла сыростью, кофе навынос и мокрыми куртками.
Мы с Лилей ехали на её первый скрининг как на маленький праздник: вроде бы обычная процедура, но в голове это было что-то важное — та самая встреча, когда ты наконец понимаешь, что внутри действительно есть кто-то живой, настоящий, не просто две полоски и анализы в папке.
Я держал в кармане термос с чаем и пачку печенья, будто это могло помочь, если вдруг станет нервно. Лиля шутила, что я веду себя так, как будто сам беременный: то воду подам, то шарф поправлю, то спрашиваю в третий раз, не холодно ли ей. Она улыбалась, но я видел — волнуется. И я тоже.
В женской консультации рядом с метро «Преображенская площадь» было тесно и тепло. В коридоре — мягкий гул голосов, шуршание бахил, запах антисептика. На стене висел плакат про пользу фолиевой кислоты, а под ним кто-то оставил детскую погремушку — яркую, пластмассовую, как напоминание о будущем.
Лилю вызвали почти вовремя. Я пошёл с ней — она попросила не уходить. Я обрадовался, хотя делал вид, что мне всё равно. На самом деле мне хотелось увидеть экран, услышать «всё хорошо» и выдохнуть так, чтобы плечи опустились впервые за последние недели.
Кабинет УЗИ был маленький: кушетка, стол с аппаратом, монитор, лампа на гибкой стойке и стул у стены. Врач — мужчина лет сорока с усталым лицом и добрыми глазами — представился Алексеем Петровичем. Он говорил спокойно, по-деловому, как человек, который видел тысячи животов и тысячи эмоций, и научился не пугать людей ни интонацией, ни паузами.
— Сейчас посмотрим, — сказал он. — Лиля, ложитесь, пожалуйста. Муж — можете стоять рядом, только не мешайте, хорошо?
— Я не мешаю. Я… я присутствую, — выдал я, и Лиля тихо хихикнула.
Она легла. Я взял её за руку. Врач намазал гель — холодный, неприятный, Лиля вздрогнула. Я наклонился чуть ближе: не к животу, конечно, а к монитору, будто от моего наклона картинка станет яснее.
Первые секунды на экране были какими-то абстрактными: серые пятна, тени, полосы. Я пытался выловить смысл, как в облаках пытаются увидеть дракона. Алексей Петрович чуть подвинул датчик, что-то нажал, и вдруг появилось более понятное изображение.
— Вот плодное яйцо… вот тут… — начал он привычно, без драматизма.
И в этот момент произошло то, что я никогда не забуду, даже если мне стукнет девяносто и я буду путать имена всех соседей по подъезду.
Врач резко побледнел. Прямо побледнел — как будто у него из лица выключили цвет. Его глаза расширились, он вдохнул так, словно вдох оказался слишком холодным. А потом он выронил датчик УЗИ.
Датчик с сухим «клак» ударился о пол.
Алексей Петрович закричал. Не «ой», не «упс», а именно крикнул — так, что у меня внутри всё сжалось.
И — я клянусь — он развернулся и побежал. Просто выскочил из кабинета, как будто увидел там не пациентку, а что-то нечеловеческое.
Монитор при этом начал мигать помехами. Статика, рябь, полосы — будто кто-то включил плохой сигнал на старом телевизоре. Картинка то пропадала, то появлялась.
У меня сердце заколотилось так, что я слышал его в ушах. Я не помню, что сказал сначала — кажется, я просто резко выдохнул и почувствовал, как ладони стали мокрыми.
— Ч-что происходит?! — вырвалось у меня, и голос прозвучал чужим, высоким, сорванным.
Лиля вцепилась в мою руку, пальцы ледяные, хотя в кабинете было тепло.
— Посмотри на экран! — прошептала она, и в этом шёпоте было всё: страх, недоумение и какая-то отчаянная просьба понять первым, потому что ей было страшно понять самой.
Я повернулся к монитору. Секунду я действительно был готов увидеть самое худшее: тишину вместо сердцебиения, непонятные слова врача, тяжёлое молчание. Глупо, но мозг мгновенно рисует катастрофу, если взрослый мужчина — врач — только что с криком убежал из кабинета.
Помехи мигнули ещё раз. И вдруг исчезли.
Картинка стала чёткой.
Я увидел то, что должен был увидеть: матку, маленького человечка, крошечный силуэт — словно фасолинка с будущими руками и ногами. У меня сжалось горло, потому что это было… настоящее. Наше. Живое.
И одновременно с этим — рядом с малышом, прямо в кадре, появилось кое-что ещё.
Огромное лицо. Чёткое, ровное, как будто его специально «вставили» в изображение. Лицо взрослого человека — с широкой улыбкой. Оно выглядело так, словно кто-то наклонился в объектив и решил «попасть на фото» рядом с нашим ребёнком.
Это не было похоже на случайное пятно или артефакт. Не было похоже на ткань, на тень, на анатомическую странность. Это было лицо. Настоящее лицо. И оно… улыбалось.
У меня пересохло во рту. Мозг сделал какую-то нелепую попытку объяснить: может, это снимок другого пациента? Может, аппарат сломался? Может, я схожу с ума?
Но лицо было там. Рядом с нашим малышом.
Я закричал.
Лиля тоже закричала — и это был такой крик, от которого у меня внутри что-то оборвалось. Я даже не помню, как мои ноги оказались на полу. Я просто слетел с кушетки — босиком, потому что бахилы я где-то потерял по пути, — и рванул к двери.
— ТАМ ЛИЦО! — заорал я в коридор. — ЛИЦО ВНУТРИ! ТАМ ВЗРОСЛОЕ ЛИЦО!
Я вылетел в коридор, как сумасшедший. Навстречу шли женщины с папками, кто-то сидел на лавке, кто-то спорил по телефону о талончике. Все посмотрели на меня одновременно — и эти взгляды были одинаковыми: «Господи, только бы не к нам».
Я пронёсся мимо поста медсестры, мимо автомата с кофе, мимо объявления «вход в кабинет строго по времени». У меня в голове была одна мысль: если там что-то чужое — надо бежать. Надо спасать Лилю. Надо… я даже не знал что. Но тело уже решило за меня.
Потом я выбежал дальше — и каким-то образом оказался у выхода. Сырой воздух ударил в лицо. Я сделал несколько шагов по мокрому асфальту босыми ногами и только тогда почувствовал холод и грязь, как будто мир решил напомнить: ты взрослый человек, ты в городе, ты в бахилах не родился.
Я стоял, дышал как после спринта, и пытался понять, почему никто не выбегает за мной с криком «всё пропало» или «скорее сюда». В голове был шум, как в том самом мониторе.
И вдруг — через каких-то тридцать секунд — дверь распахнулась, и в коридор ворвался Алексей Петрович. Но теперь он был не один: с ним шли двое техников в халатах, и медсестра.
— Где пациентка? — быстро спросил один из техников.
— В кабинете! — выкрикнул я и сам рванул обратно, забыв про холод и про то, что босиком.
Мы влетели в кабинет. Лиля сидела на кушетке, натягивала кофту, глаза круглые. Она выглядела так, будто её только что выдернули из кошмара, и она не уверена, что проснулась.
— Что это было? — выдохнула она.
Техники уже окружили аппарат. Алексей Петрович схватил датчик с пола, протёр, подключил, нажал кнопки, перезапустил. Монитор снова моргнул, будто издеваясь. Я встал в угол, прижавшись спиной к стене, и понял, что у меня дрожат руки.
— Покажите запись, — сказал один техник.
Врач включил повтор. Картинка снова появилась на экране. Снова — малыш. И снова — то самое лицо, улыбающееся рядом, как на идиотской открытке.
Я открыл рот, чтобы закричать ещё раз. Но крик застрял где-то в груди, потому что в этот момент Алексей Петрович… начал смеяться.
Сначала он хмыкнул. Потом прыснул. А потом рассмеялся так, что ему пришлось прислониться к стене. Он смеялся до слёз, и эти слёзы катились по щекам.
Я не понимал. Мой мозг отказывался совместить в одну картинку: «лицо в кадре рядом с ребёнком» и «врач умирает со смеху».
— Что… что смешного?! — выдавил я, чувствуя, как у меня начинает подниматься злость. Злость от страха, который некуда девать. — В чём шутка?!
Алексей Петрович вытер слёзы, всё ещё задыхаясь от смеха.
— Простите… простите… — сказал он, пытаясь взять себя в руки. — Но… это не лицо внутри матки.
— А что тогда?! — почти сорвался я. — Я же видел! Мы оба видели!
Он ткнул пальцем в монитор.
— Это… это ваше лицо. Ваше отражение.
Я моргнул.
— Моё… что?
Один из техников, уже более спокойный, объяснил так, будто рассказывает школьнику, почему радуга появляется после дождя:
— У вас над кушеткой стоит лампа с выгнутым отражателем. Когда ассистентка её поправляла, вы наклонились вперёд — вот так, — техник изобразил мой наклон, — и ваш профиль отразился в изгибе. А аппарат поймал отражение и «подмешал» его в изображение. Получилось как будто вы «влезли» в кадр.
Я медленно повернул голову к лампе. И правда: металлический отражатель был слегка выпуклый, как ложка. А в ложке, если наклониться, лицо всегда выглядит странно, крупно и расплывчато, но узнаваемо.
Я снова посмотрел на монитор. Улыбка. Профиль. Нос, подбородок… и в этой нелепой, страшной картинке я вдруг узнал себя. Господи. Это был я.
Тишина длилась ровно секунду. А потом Лиля начала смеяться.
Сначала — коротко, неверяще. Потом — громче. Потом — так, что ей пришлось сесть и держаться за живот, хотя держаться там было пока почти не за что. Медсестра хихикнула за перчатками. Техники переглянулись и тоже улыбнулись. Алексей Петрович снова фыркнул, пытаясь не разойтись по новой.
А я стоял и чувствовал, как до меня докатывается осознание. Как волна, от которой невозможно увернуться.
Я — взрослый мужик — только что босиком вылетел из кабинета и понёсся по коридору, потому что «в животе у жены сидит улыбчивое лицо».
Мне захотелось одновременно провалиться сквозь пол и обнять всех от облегчения.
— Ты… ты серьёзно подумал, что у нашего ребёнка… сосед? — выдавила Лиля сквозь смех.
— Я подумал… что у нас… — я поискал слово и понял, что не нахожу, потому что это слово должно было описывать абсурд, — что у нас там кто-то лишний!
— Лишний! — повторила Лиля и снова рассмеялась так, что у неё выступили слёзы.
Алексей Петрович наконец более-менее успокоился и, всё ещё улыбаясь, сказал:
— Простите, я не должен был так реагировать. Просто за столько лет я видел многое, но чтобы папа сам себя «засветил» в УЗИ — такое впервые.
— Так вы поэтому убежали? — спросил я, всё ещё не веря, что это реальность, а не странный сон.
— Я подумал, аппарат выдал что-то совсем невозможное, — признался врач. — И, честно, на секунду мне стало… не по себе. Побежал за техниками. А потом понял, что это не «мистика», а оптика.
Мы выдохнули. Лиля легла обратно, врач снова взял датчик и уже спокойно показал нам то, ради чего мы пришли: маленькое сердечко, движения, измерения. Он говорил медицинскими терминами, а я слушал и кивал, как отличник, который не понял урок, но боится признаться.
И всё это время внутри меня жил другой кадр: моё собственное лицо, ухмыляющееся рядом с нашим малышом, будто я специально пришёл «попозировать».
Когда нам распечатали снимок, Лиля взяла бумажку и посмотрела на меня так, как смотрят люди, нашедшие вечный повод для шуток.
— Это надо сохранить, — сказала она торжественно. — Это историческое.
— Историческое унижение, — пробормотал я.
— Нет, — Лиля ткнула пальцем в кадр. — Смотри: ребёнок и ты. Почти семейное фото. Только странное.
Мы вышли из консультации, и мне впервые за утро стало легко. Слякоть, холод, мокрые носки — всё это было ерундой по сравнению с тем, что с малышом всё хорошо.
Правда, босиком я до машины не дошёл: пришлось купить в киоске неподалёку дешёвые носки за пару сотен рублей и натянуть их прямо на улице. Продавщица смотрела на меня с той самой московской смесью сочувствия и «мне всё равно, лишь бы без скандала».
— УЗИ? — спросила она, заметив мой взгляд и снимок в руках Лили.
— Ага, — ответила Лиля, сияя. — У нас всё хорошо.
Я промолчал, потому что если бы сказал правду про «лицо», продавщица бы точно решила, что я окончательно поехал.
Но правда всё равно выплыла наружу. Потому что у Лили была мама — моя тёща — и у тёщи, как оказалось, была миссия: нести истории в народ.
Мы заехали к ней на чай уже вечером — Лиля хотела поделиться новостью лично. Тёща накрыла стол так, будто мы вернулись из экспедиции: пирожки, варенье, селёдка под шубой, чайник, чашки с блюдцами. И всё это под её любимое: «Ну рассказывайте!».
Лиля начала с главного — с того, что малыш развивается нормально, срок соответствует, всё в порядке. Тёща перекрестилась, выдохнула и уже собралась умиляться. И тут Лиля, конечно, не удержалась.
— Мам, а Серёжа сегодня… — и она посмотрела на меня с лукавым блеском, — Серёжа сегодня устроил такой спектакль, что люди в коридоре думали, что мы снимаем кино.
— Что случилось? — мгновенно насторожилась тёща.
Я попытался перехватить инициативу:
— Да ничего, просто…
— Просто он увидел на УЗИ лицо! — выпалила Лиля. — Огромное лицо рядом с ребёнком. И побежал босиком по консультации, крича, что у нас «лицо в животе».
Тёща сначала замерла. Потом её рот дрогнул. Потом она расхохоталась так, что чуть не пролила чай.
— Серёжа! — простонала она, вытирая слёзы. — Господи, ну ты даёшь!
— Это было страшно, — попытался оправдаться я, но меня уже никто не слушал.
С тех пор история пошла гулять по семейным чатам, как вирус. На следующий день мне позвонил коллега и вместо «привет» сказал:
— Ну что, Серёга, лица в неожиданных местах сегодня не попадались?
Я вздохнул и понял: всё. Я обречён.
Лиля дразнила меня нежно, но беспощадно. Иногда, когда я наклонялся к зеркалу в лифте, она шептала:
— Осторожно, а то опять «влезешь в кадр».
Я делал вид, что обижаюсь, но на самом деле каждый раз улыбался. Потому что за этой шуткой было то, что важнее всего: у нас будет ребёнок, и мы уже начали собирать семейные легенды, ещё до его рождения.
А тот самый снимок мы действительно оформили в рамку. Не в дорогую, без пафоса — обычную, из магазина у дома. Повесили на полку рядом с фотографией Лили в детстве и моим выпускным. И каждый раз, когда кто-то приходит в гости и спрашивает: «Ой, а это что?», Лиля сияет и говорит:
— Это первое семейное фото. Ребёнок и папа. Папа там буквально.
Я сначала краснел. Потом научился смеяться вместе со всеми. Потому что чем больше я прокручивал в голове тот утренний ужас, тем яснее понимал: страх был реальным, а вот причина — смешной. И это, наверное, лучший вариант из возможных.
Иногда я представляю будущее: наш ребёнок подрастёт, начнёт задавать вопросы, будет копаться в старых коробках, найдёт рамку, увидит странный кадр и скажет:
— Пап, а почему рядом со мной… лицо?
И я смогу ответить честно, без выдумок и без мистики:
— Сынок, это я. Я был рядом с тобой с самого начала. Даже когда сам не понимал, как именно.
И Лиля обязательно добавит, смеясь:
— А ещё твой папа тогда босиком убежал из кабинета и думал, что ты там не один.
И мы все будем смеяться. Потому что это будет наша история — смешная, дурацкая, но очень тёплая.
Заключение
Иногда страх рождается не из беды, а из неожиданности — особенно когда дело касается будущего ребёнка и ответственности, которая наваливается сразу и целиком.
Короткие советы
Если во время обследования случается что-то странное — попросите спокойно перезапустить аппарат и объяснить, что именно вы видите на экране. И не стесняйтесь задавать вопросы: лучше десять раз уточнить, чем один раз босиком вылететь в коридор из-за собственного отражения.
