Кира Жукова никогда не считала себя подозрительной — просто наблюдательной.
За свои тридцать семь она поняла одну простую вещь: люди врут не словами, а глазами, руками — и теми микропаузами, когда вопрос уже прозвучал, а ответ ещё нужно срочно придумать.
Антон врал почти без остановки последние две недели.
Она впервые поймала это в ту среду, когда он принёс ей кофе в постель «просто так».
Кира открыла глаза, увидела мужа с кружкой и почувствовала, как внутри всё стягивается тонкой струной.
Антон никогда не носил ей кофе в постель. Даже в первый год брака, когда они ещё изображали влюблённых. Максимум — бурчал из дверного проёма: «Вставай, чайник вскипел».
— Ты чего так рано? — спросила она, приподнимаясь на локтях.
Он улыбнулся слишком широко.
— Да нормально спал. Захотел… удивить тебя.
И вот эта едва заметная пауза перед «удивить» его и выдала.
Кира взяла кружку, отпила. Кофе был сладкий, хотя сахар она не клала уже много лет.
— Спасибо, — сказала она. — Вкусно.
Он ушёл на кухню, насвистывая что-то бодрое, а Кира осталась сидеть, глядя в окно на серые многоэтажки и смазанную линию центра вдали. За стеклом тянулась мелкая октябрьская морось — такая же серая и липкая, как её растущая тревога.
На работе, в маленькой строительной фирме на окраине города, она пыталась держаться за цифры.
Бухгалтерия — убежище для тех, кто не хочет думать о жизни: ведомости, сверки, отчёты — лишь бы не отвлекаться.
Но мысли всё равно жужжали, как назойливые мухи.
Антон был странным. Не просто странным — подозрительным. Слишком внимательным, слишком заботливым. Это пугало больше, чем если бы он просто был грубым.
В пятницу он принёс цветы — большой букет бело-жёлтых, в шуршащей плёнке, «просто так». Кира взяла букет, поблагодарила и пошла искать вазу. Руки у неё дрожали.
За пять лет он покупал ей цветы два раза — на день рождения и иногда на 8 Марта, и то через раз.
— Нравится? — спросил он, заглядывая на кухню.
— Очень, — ответила она, подрезая стебли. — Красивые.
Он постоял в дверях, сунув руки в карманы джинсов, будто хотел что-то сказать — и не сказал. Кивнул и ушёл в комнату.
Кира поставила вазу на подоконник и вытерла руки о полотенце.
Что-то назревало. Она чувствовала это кожей — тем древним женским чутьём, которое не ошибается.
К вечеру Антон начал задавать вопросы.
Они сидели на маленькой кухне. Она разогревала ужин, он листал телефон. И вдруг, не поднимая глаз, сказал:
— Слушай, а на ремонт кухни сколько у тебя там отложено?
Кира замерла с половником.
— А тебе зачем?
— Да просто интересно. Ты же хотела кухню переделать. Денег хватит?
Она медленно разлила суп по тарелкам.
— Хватит.
— Точно? Может, лучше ещё подкопить. Не торопиться.
Кира села напротив, взяла ложку.
— Антон, я три года откладываю. Хватит.
Он кивнул, но было видно — ответ его не устроил. Ему нужны были цифры.
— А всего сколько? Ну, примерно. На счёте.
Она посмотрела ему прямо в глаза.
— Хватает.
Он натянуто хохотнул.
— Ладно-ладно. Не хочешь — не говори. Я просто… чтобы понимать, если вдруг помощь нужна.
Помощь. От Антона, который за пять лет ни разу сам не предложил скинуться даже на продукты.
Кира доела молча. Внутри всё похолодело, но лицо осталось спокойным — это у неё всегда получалось лучше всего.
Деньги, подумала она. Значит, дело в деньгах.
На её счёте действительно лежала крупная сумма — больше десяти миллионов рублей. Наследство от бабушки Раисы Ивановны — единственного человека, любившего Киру без условий. Раиса оставила ей маленькую однушку и накопления. Кира продала квартиру, сложила деньги со своими и решила держать их отдельно — на кухню мечты, на отпуск или просто «на чёрный день».
Антон про наследство знал. Два сезона назад он даже пытался уговорить «вложиться» в какую-то затею приятеля. Кира отказала — мягко, но твёрдо. И тема затихла. До этой недели.
В субботу Антон начал интересоваться её сумкой.
Сначала — мелочи:
— Тебе никто не звонил? Мне показалось, звонок был.
Потом «искал зарядку», потому что «шнур сломался», и ковырялся в ящиках слишком долго. Кира видела, как он бросает быстрый взгляд на её кошелёк на комоде.
В воскресенье он предложил открыть общий счёт.
— Так проще, — говорил он. — Будем копить вместе, тратить вместе. Мы же семья, Кир.
Кира стояла у зеркала, заплетая волосы, и смотрела на его отражение. Он сидел на краю кровати — такой сладкий, заботливый — и такой лживый, что смотреть было даже неловко.
— Мне нормально со своим счётом, — сказала она спокойно. — Я привыкла.
Он нахмурился.
— Глупость. Мы столько лет вместе, а ты всё как чужая.
— Я не чужая. Я просто сама веду свои деньги.
Он не стал давить, но весь день ходил мрачный.
Кира вспоминала и складывала пазл.
Пять лет назад она вышла за Антона почти случайно. Он был обаятельный, лёгкий, умел говорить «как надо». А она устала быть одна. Ей было тридцать два, и вокруг твердили: «Пора, пора, пора». И она уступила.
Первый год был терпимым: обычная жизнь. Он работал начальником смены на складе, она вела бухгалтерию в строительной фирме. По вечерам смотрели сериалы, по субботам ездили на дачу к его матери километрах в двадцати от города.
Его мать, Тамара Петровна, была настоящим мотором всех проблем.
Она возникала в их жизни с пугающей регулярностью: то «помоги с коммуналкой», то «на лекарства не хватает», то просто «приехала посидеть, мне одиноко».
Кира терпела сначала из вежливости, потом по привычке.
Тамара Петровна была женщина крупная, с уложенными волосами и вечным выражением недовольства. Она двигалась так, будто мир ей должен. Антон — должен. Невестка — тем более.
Когда Кира получила наследство, свекровь вдруг стала особенно ласковой: приносила пирожные, интересовалась здоровьем, даже комплименты отпускала. Кира не обманывалась. Она видела, как Тамара Петровна смотрит на новую сумку, обновлённую мебель, свежий телефон.
Тогда же пошли намёки: «как хорошо помогать пожилым», «пенсия маленькая», «жизнь подорожала». Кира кивала, сочувствовала — но денег не давала. Свекровь обиделась и пропала на три месяца.
Теперь, похоже, решила действовать через сына.
Ночью Кира долго не спала. Антон храпел, распластавшись на полкровати. Она смотрела в потолок и знала: скоро будет что-то большое.
Внутри поднималась странная тишина — не страх и не паника, а ледяная ровность.
Этому она научилась ещё в детстве, когда родители орали друг на друга до хрипоты: не показывать эмоции, просто ждать, пока шторм пройдёт, и делать то, что нужно.
Шторм приближался, и ей надо было быть готовой.
Утром она встала рано, оделась и вышла, не разбудив мужа. На улице было зябко, ветер трепал полы серой куртки. Кира шла быстро, почти на автомате.
Отделение банка «Волга-Траст» на углу, напротив «Шоколадницы» и химчистки, открывалось ровно в девять. Кира была третьей в очереди.
Уставшая кассирша выслушала просьбу, кивнула:
— ПИН поменять? Конечно. Это быстро.
— И ещё одну услугу, — сказала Кира. — Мне нужно, чтобы при попытке снять крупную сумму сразу шло уведомление в службу безопасности.
Кассирша посмотрела внимательно.
— Боитесь мошенников?
— Что-то вроде того.
Через двадцать минут всё было готово.
ПИН на основной карте — где лежали те самые деньги — стал новым.
Старый, 3806, остался на запасной карте, на которой было ровно три рубля. Когда-то она держала её для мелких покупок, но давно не пользовалась.
Теперь она могла пригодиться.
Кира вышла из банка, постояла на ступеньках, вдохнула холодный воздух с запахом выхлопов и кофе из соседней кофейни.
Люди спешили на работу, тащили пакеты, сжимали стаканы с собой.
Обычное утро обычного города.
Только внутри у Киры всё уже было иначе.
Вечером Антон снова осторожно завёл разговор о деньгах.
— Слушай, может вклад открыть? — спросил он, ковыряя вилкой макароны. — Проценты сейчас нормальные.
Кира пожала плечами.
— Думала. Только знаешь… сейчас столько мошенников. Вдруг карту украдут, счёт взломают.
Он усмехнулся.
— Никто у тебя ничего не украдёт.
Кира молча смотрела на него, долго и спокойно. Он первым отвёл глаза.
Ночь была тихая.
Кира лежала и слушала, как шуршат деревья за окном и как где-то далеко сигналит машина на трассе. Дыхание Антона было ровным, почти неслышным.
Она знала, что он не спит. Чувствовала.
И знала, что очень скоро всё изменится — потому что за пять лет научилась читать его не только по глазам и голосу. Научилась предугадывать.
Утром всё началось с звонка.
Кира только вышла из душа, как услышала, что в прихожей звонит телефон Антона. Он поднял так быстро, что голос сразу стал настороженным:
— Да, мам. Привет.
Кира накинула халат и прислушалась: стены были тонкие, слышно почти всё.
— Сегодня? Ну… не знаю, — сказал Антон и замолчал, слушая. — Ладно. Приходи к шести.
Она вышла, вытирая волосы полотенцем.
Антон стоял у зеркала, застёгивал рубашку и делал вид, что не замечает её взгляда.
— Твоя мама придёт? — спросила Кира спокойно.
Он пожал плечами.
— Да, ей поговорить надо. По делам.
— Понятно.
На работе Кира пыталась держаться за отчёты, но мысли расползались.
Она представляла, как вечером откроет дверь и увидит Тамару Петровну с фальшивой улыбкой и тем самым взглядом — жадным, оценивающим.
К шести Кира вернулась домой. Поднялась на четвёртый этаж, открыла дверь и сразу услышала голоса.
Антон и его мать сидели на кухне, пили чай. На столе стояла коробка магазинных эклеров — липких, приторно-сладких.
— Ой, Кирочка, заходи-заходи, — сказала Тамара Петровна, махнув рукой, будто приглашая в собственный дом. — Мы тут чай пьём. Присоединяйся.
Кира сняла куртку, повесила и прошла на кухню. Свекровь была при параде: светлая блузка, тёмные брюки, волосы уложены, свежий бежевый маникюр.
— Здравствуйте, Тамара Петровна.
Кира села на край стула, налила себе чай.
— Ну как ты, дорогая?
Улыбка была, а глаза — холодные и внимательные.
— Работаю много. Устаю.
— Ой, бухгалтерия — это же ад, — вздохнула свекровь. — Я бы с ума сошла. Антон говорит, ты кухню хочешь переделать?
Кира встретила её взгляд.
— Хочу.
— Дорого же, наверное? Всё сейчас бешеных денег стоит: гарнитур, техника…
— Разберусь.
Тамара Петровна качнула головой с видом «я жизнь знаю».
— Я понимаю. Но, Кирочка, не торопись. Деньги на счёте — это подушка. А кухня и так нормальная, потерпит. Вдруг деньги понадобятся на что-то важнее? На лечение, например.
Вот оно, подумала Кира.
Она медленно помешала сахар в чае.
— Я кухню не люблю. Хочу обновить.
— Ну, это понятно, — свекровь наклонилась ближе, и потянуло её сладким парфюмом. — Но вот я, например… всю жизнь копила. А теперь на пенсии — еле тяну. Коммуналка, лекарства… Хорошо хоть Антон помогает.
Кира приподняла бровь.
— Помогает?
Антон дёрнулся.
— Ну… бывает, подкину маме, продукты привезу.
Кира кивнула.
Интересно.
Тамара Петровна продолжала, разглядывая ногти:
— Я вот думаю: может, продать однушку в центре. Она же стоит прилично. Купить что-нибудь поменьше на окраине и жить на разницу.
Кира отпила чай — обжёг губы.
— Неплохая мысль.
Свекровь резко подняла глаза.
— Правда так считаешь?
— Конечно. Если нужны деньги — это логично.
Тамара Петровна замолчала: явно ждала другого. Потом улыбнулась криво.
— Ну да… пока. Может, и не надо продавать. Может, есть другой выход.
И уставилась на Киру выжидающе. Антон тоже смотрел.
Они ждали, что она предложит «помочь».
Кира поставила чашку.
— Я переоденусь. День тяжёлый.
Она вышла, чувствуя их взгляды в спину: один растерянный, другой злой.
В спальне Кира закрыла дверь и села на край кровати. Руки чуть дрожали — не от страха, от тихой, перемалывающей злости.
Они хотели её деньги. Это было очевидно.
Свекровь пришла не на чай. Она пришла проверить: дрогнет ли невестка, сдастся ли на жалость. А Антон сидел рядом, молчал и ждал.
Кира прислушалась. На кухне снова заговорили — тише, приглушённо.
Она подошла к двери, приоткрыла щёлку.
— Не даст она, — прошипела Тамара Петровна. — Жадная.
— Мам, тихо… Она осторожная просто, — пробормотал Антон.
— Осторожная! — фыркнула она. — У неё там больше десяти миллионов лежит, а я тут на пенсии гнию.
— Тихо, услышит.
— Пусть слышит. Я тебя одна подняла. Отец ушёл, когда тебе три было. Я на двух работах… А ты женился на ледышке — и помочь мне нормально не можешь.
Антон что-то промямлил.
— Надо действовать, — прошипела Тамара Петровна. — Иначе ничего не получим. Она не дура. Смотри, как выкрутилась: «продай квартиру», говорит. Ей легко. У неё всё есть.
— И что ты предлагаешь?
Пауза. Кира задержала дыхание.
— Достанешь ПИН от её карты, — сказала свекровь. — К сумке доступ есть? Посмотри. Карта там. Я ночью быстро сниму, пока она не заметила. А утром скажете: украли в маршрутке или в магазине.
Тишина стала такой плотной, что Кира слышала собственное сердце.
— Ты серьёзно? — голос Антона был напряжённый, но не возмущённый — скорее заинтересованный.
— Абсолютно. Она не сразу заметит. Там же много. Что такого, если мы возьмём часть? Потом поделим. Половина тебе, половина мне. Справедливо?
— Не знаю… рискованно.
— Какой риск? Скажешь, что ничего не знаешь. Мошенники. Такое каждый день.
— А если она в банк позвонит?
— И что? Пожмут плечами. А карта была при ней. ПИН знала только она. Сама виновата будет. Доверься мне.
Кира тихо закрыла дверь.
Внутри всё замёрзло.
И при этом — она не удивилась. Совсем.
Она вернулась на кровать, сложила руки на коленях. Надо было думать — но решение уже было принято.
Она вышла из банка тем утром и едва заметно улыбнулась: «Пробуйте».
Через десять минут Кира вернулась на кухню. Свекровь уже одевалась в прихожей, Антон застёгивал ей куртку.
— Уже уходите, Тамара Петровна? — спросила Кира.
Лицо свекрови было напряжённым.
— Да. Дел много. Спасибо за чай.
— И за эклеры спасибо, — ответила Кира вежливо.
Тамара Петровна кивнула, уже у двери обернулась:
— Кирочка, подумай. Семья — это важно. Надо помогать друг другу.
Кира посмотрела прямо.
— Конечно. Я подумаю.
Дверь закрылась.
Антон включил телевизор, сел на диван. Кира собрала кружки, отнесла в раковину.
— Слушай, — начал Антон, не поворачивая головы, — маме реально тяжело. Может, поможем ей всё-таки? Ну, чуть-чуть. Тысяч двести, например.
Кира поставила кружку на сушилку.
— Зачем ей двести тысяч?
Он пожал плечами.
— Чтобы спокойно жить. Чтобы не переживать.
— Антон, у твоей мамы пенсия и однушка в центре. Если нужны деньги — пусть продаёт, как сама сказала.
— В её возрасте?
Кира повернулась, вытирая руки.
— Ей шестьдесят два. Женщины и старше работают.
Антон нахмурился.
— Ты стала такой холодной.
— Не холодной. Реалистичной.
Он замолчал.
Весь вечер они жили в натянутой тишине: Кира читала, Антон смотрел по ТВ какое-то шоу и смеялся чуть громче, чем надо.
Перед сном он долго плескался в ванной, потом лёг и уткнулся в телефон.
Кира закрыла книгу, легла рядом. Ветер шевелил что-то за окном. Она слышала, как он печатает — наверняка матери.
Она повернулась к стене и сделала вид, что засыпает. Внутри было удивительно спокойно.
Минут через полчаса она проснулась от тишины — густой, звенящей. За окном темно. Часы показывали половину первого.
Кира лежала неподвижно и слушала: Антон не спал. Она это чувствовала.
Время тянулось. Потом он осторожно откинул одеяло, кровать едва скрипнула. Замер, проверяя, не проснулась ли она. Кира дышала ровно.
Он вышел. В коридоре — шаги. Скрип половицы. Щелчок замка.
Голос из ванной — полушёпотом:
— Мам, ты готова?
Пауза.
— Записывай. Три-восемь-ноль-шесть. Карта у неё в кошельке. Чёрная, «Волга-Траст». Снимай всё. Там больше десяти миллионов.
Кира закрыла глаза.
Вот оно.
— Только сегодня, пока она утром не успела заблокировать, — продолжил Антон. — Завтра скажу, что украли в маршрутке. Делим пополам. Договорились?
Пауза.
— Иди снимай.
Щелчок.
Кира лежала и смотрела в потолок. Внутри — тишина, почти любопытство: что они почувствуют, когда всё пойдёт не так.
Антон вернулся, лёг осторожно, дышал неровно — нервничал.
Кира улыбнулась в темноте.
Время ползло. Она слушала капающий кран, свист в щели окна, как Антон ворочается. Он явно не мог уснуть.
Минут через тридцать-сорок телефон на тумбочке вдруг завибрировал резко, зло. Антон подпрыгнул, схватил телефон, уставился в экран.
Даже в темноте Кира увидела, как он побледнел.
«Мама».
Сообщение было длинное, но начало она увидела ясно:
«Сынок, она всё знала. Со мной что-то происходит…»
Антон замер. Потом резко повернулся к Кире: она лежала «спит». Он смотрел десять секунд — и сорвался с места, выбежал, оставив дверь приоткрытой.
Кира открыла глаза. В коридоре зажёгся свет. Антон метался по квартире, бормотал. Щёлкнула зажигалка, потянуло дымом — он курил прямо внутри, хотя всегда выходил на балкон.
Кира встала, накинула халат, вышла.
Антон стоял у окна: в одной руке телефон, в другой сигарета. Лицо белое, на лбу пот.
— Что случилось? — спросила Кира спокойно.
Он вздрогнул.
— Ничего. Всё нормально.
— Не похоже. Ты бледный и куришь дома.
Антон сглотнул.
— Мама написала. У неё проблемы.
— Какие?
Он затянулся и выдохнул в приоткрытую форточку.
— Она к банкомату пошла, снять хотела… и там карту заблокировали, служба безопасности… Я не понимаю, что происходит.
Кира подошла ближе.
— Странно. А зачем ей ночью к банкомату?
— Откуда я знаю? Может, срочно наличка нужна.
Он нервно прижал окурок к подоконнику.
— Кир, я не знаю… Она пишет, что её обвинили в попытке мошенничества. Бред.
Кира кивнула.
— Понимаю. А чьей картой она пыталась пользоваться?
Антон застыл.
— Своей, наверное. Чьей ещё?
— Не знаю. Тебе виднее.
Тишина повисла между ними.
— Я ничего не знаю, — выдавил он. — Вообще ничего. Это ошибка.
Кира чуть усмехнулась.
— Ошибка, конечно.
Она пошла на кухню, включила свет, поставила чайник. Руки были спокойные.
Антон вошёл следом, остановился у стола.
— Кир… ты, случайно, ПИН не меняла?
Кира подняла бровь.
— Меняла. Позавчера. А что?
Лицо у него «поплыло».
— Зачем?
— Для безопасности. Ты же сам говорил, что сейчас надо быть осторожными. Вот я и защитилась.
Он молчал.
Кира помешала чай.
— А старый ПИН я оставила на запасной карте, — добавила она. — На ней три рубля, но карта активна.
Антон стал ещё белее.
— Три рубля?..
— Зато карта привязана к службе безопасности: при попытке снять крупную сумму всё сразу блокируется. Удобно, да?
Он стоял с открытым ртом, будто увидел привидение.
Потом провёл ладонью по лицу.
— Ты… ты это специально?
Кира отпила чай.
— Конечно, специально. Ты думал, я не слышала, как вы с мамой на кухне обсуждали ПИН и «снять всё»?
Он отшатнулся.
— Я… мы… это не так…
— Не так?
Кира улыбнулась устало.
— Антон, я слышала каждое слово. Ваш план украсть мои деньги, поделить пополам и свалить на «мошенников». Не ври.
Он рухнул на стул, закрыл лицо руками.
— Господи… что теперь будет? Что теперь будет?
— Теперь твоя мама сидит и объясняет службе безопасности банка, почему пыталась снять больше десяти миллионов с чужой карты. Могут и полицию подключить — если я напишу заявление.
Антон поднял голову резко.
— Не пиши. Пожалуйста. Это же мама. Её посадят.
Кира смотрела долго — спокойно, внимательно.
Вот он: жалкий, испуганный, просит пощады для человека, который час назад пытался вычистить её счёт.
— Не знаю, — сказала она наконец. — Я ещё не решила.
Антон вскочил, шагнул к ней.
— Кир, пойми… это глупость. Мы не хотели тебя обидеть. Нам просто нужны были деньги.
— Деньги всем нужны, — перебила она. — Только нормальные люди их зарабатывают. А не воруют у жены.
Он замолчал.
— Иди спать, — сказала Кира тихо. — Утром поговорим.
Телефон Антона снова завибрировал в прихожей. Кира подняла: новое сообщение от Тамары Петровны.
«Антон, меня допрашивают. Говорят — покушение на кражу в особо крупном. Что делать?»
Кира усмехнулась и положила телефон обратно.
Пусть теперь Антон сам разбирается со своей мамой.
Утром он вышел на кухню с красными глазами.
— Кир… я всё испортил. Прости.
— Ты продиктовал ПИН и сказал «снимай всё», — ответила Кира ровно. — Это и есть предательство.
Он сжал чашку двумя руками.
— Что ты сделаешь?
— Подам на развод.
Он вздрогнул.
Телефон снова зазвонил. «Мама».
Антон поднял — и голос Тамары Петровны сорвался в истерику так громко, что Кира слышала каждое слово:
— Три часа меня держали! Три часа! Говорили как с преступницей! Это всё твоя жена! Она нас подставила!
Кира подошла и протянула руку:
— Дай телефон.
Антон отдал, не споря.
— Тамара Петровна, здравствуйте, — сказала Кира.
— Это ты… Это из-за тебя…
— Из-за меня, что я защитила свои деньги?
— Ты специально поменяла ПИН!
— А вы специально поехали ночью к банкомату с моей картой и моим ПИНом. Случайность, да?
Тамара Петровна захлебнулась возмущением:
— У меня пенсия маленькая! Мне жить не на что! А у тебя там такие деньги…
— Вы могли попросить по-человечески, — сказала Кира. — Но вы решили ограбить меня вместе с моим мужем.
Пауза. Потом голос стал тише, почти жалобный:
— Кирочка… не пиши заявление. Умоляю. Я больше никогда.
Кира молчала секунду.
Возиться с полицией, объяснениями, бумажной тягомотиной… не хотелось.
— Хорошо, — сказала она. — Не буду. Но при одном условии.
— Каком?
— Вы и Антон исчезаете из моей жизни. Ни звонков, ни визитов, ни просьб. Я подаю на развод — тихо и быстро. И вы больше не появляетесь.
Тамара Петровна всхлипнула:
— Ладно… ладно… Только не пиши.
Кира сбросила вызов и вернула телефон Антону.
— Ты съезжаешь сегодня, — сказала она. — Забирай вещи и уходи. И не возвращайся.
Антон кивнул, опустив глаза.
Через полчаса он стоял в прихожей с двумя чемоданами.
— Кир… прости.
— Не надо, — остановила она. — Просто иди.
Дверь закрылась тихо.
Кира стояла и смотрела на неё — и внутри была пустота. Не боль, не слёзы. Просто пустота, как после высокой температуры, когда кризис прошёл и осталась слабость.
Потом она села у окна. На улице бегали люди, гремели автобусы, где-то смеялись дети.
Обычный день.
Первый день её новой жизни.
На следующий день квартира казалась удивительно лёгкой: нет его куртки в прихожей, нет кроссовок, нет запаха одеколона.
Кира сделала кофе и долго сидела за столом, просто глядя, как ползут облака.
В полдень позвонила подруга Света.
— Кир, ты где пропала? Что случилось?
Кира коротко рассказала. Света выдохнула:
— Ну и семейка… Главное, что всё закончилось.
— Закончилось.
— Развод оформляешь?
— Да. На следующей неделе пойду в ЗАГС узнаю, что нужно.
— Он спорить не будет?
— Не будет. Ему выгодно, что я не написала заявление на его мать.
Вечером Кира всё же съездила к Свете: попили чаю с тимьяном, поговорили, посмеялись — впервые за долгое время ей стало легче.
Через неделю Кира сходила в ЗАГС в центре. Оказалось, всё просто: Антон пришёл, молча подписал, ушёл без «прости».
Через месяц развод был оформлен окончательно. Кира положила свидетельство в папку с документами — и выдохнула: точка.
В ноябре она записалась на курсы английского при университете — давно хотела подтянуть, да всё времени не было.
В декабре начальник позвал в кабинет и предложил повышение: старший бухгалтер уходила в декрет, нужно было подменить.
— Кира, ты у нас самая надёжная. Потянешь?
— Потяну, — улыбнулась она.
К зимним праздникам она наконец начала ремонт кухни, о котором мечтала: выбрала гарнитур, технику, наняла бригаду. Было медленно, с задержками, но Кира не нервничала — терпения теперь хватало на всё.
В конце декабря Света затащила её на корпоратив.
Шумно, весело, зал в гостинице, гирлянды, музыка. Кира сидела с бокалом шампанского и слушала чужие офисные байки — и вдруг поймала себя на том, что смеётся.
Рядом подсел Михаил — высокий, спокойный мужчина, чуть за сорок, с добрыми глазами.
— Света сказала, вы бухгалтер. Уважаю. Я с цифрами на «вы», — улыбнулся он.
— Это дело привычки, — ответила Кира.
Они проговорили весь вечер. Михаил оказался инженером, любил ходить в походы и фотографировать. На прощание спросил осторожно:
— Можно я вам позвоню?
— Можно, — сказала Кира. — Не против.
Через неделю они встретились в кафе, потом гуляли по парку, где дети катались с горок, а фонари светили в снег.
Кира коротко сказала про развод. Михаил кивнул:
— Я тоже развёлся. Сначала было тяжело, потом понял — стало легче дышать.
Они виделись раз в неделю — без спешки, без давления.
Однажды в январе Кира столкнулась со свекровью в коридоре бизнес-центра: Тамара Петровна заметила её, побледнела и почти бегом ушла к выходу, прижимая сумку.
Кира проводила взглядом и поняла: ни злости, ни желания выяснять. Всё уже позади.
В тот же вечер позвонил Антон.
Кира долго смотрела на имя на экране, потом подняла:
— Да, Антон?
— Кир… мне тяжело. Я живу у мамы в её однушке, тесно. Мы ругаемся. Она каждый день твердит, что всё из-за меня…
Кира тихо усмехнулась.
— И что ты хочешь? Чтобы я тебя пожалела?
— Нет… просто… чтобы ты знала.
— Ты выбрал её жадность. Теперь живи с последствиями.
Он вздохнул.
— Ты когда-нибудь меня простишь?
Кира помолчала.
— Может быть. Но точно не сейчас. И вместе мы не будем — это невозможно.
— Понимаю… Прости.
Она не ответила и положила трубку.
Весной Света принесла новости: знакомая риелтор Таня сказала, что Антон с матерью выставили на продажу её однушку, но покупателей нет — дом старый, цену ломят. Потом всё-таки продали подешевле, разъехались и разругались окончательно: он снял комнату на окраине, она уехала к сестре в деревню.
Кира выслушала — и поняла, что ей правда всё равно.
К апрелю ремонт кухни закончился. Кира стояла в новой светлой кухне и впервые за долгое время почувствовала чистое удовлетворение: всё получилось именно так, как она хотела.
Поздно вечером она открыла окно: в комнату ворвался свежий воздух — запах мокрой земли и тёплого асфальта.
Жизнь шла дальше.
И это было прекрасно.
