Сообщение пришло вечером 22 декабря — резкое, злое, будто ведро ледяной воды в лицо старому отцу, который как раз складывал подарки с хутора, чтобы ехать к сыну в город на праздники.
Соседи, увидев меня с телефоном в руке, сказали бы: «Да плюнь. Дети вырастают — и всё, неблагодарные. Так жизнь устроена».
Но я не поверил. Ни на секунду.
Матвей, который плакал, когда я порезал ладонь о колючку, Матвей, который у могилы матери клялся: «Пап, на праздники шашлык сделаю — такой, что пальцы оближешь», — не мог написать такие слова, набитые ненавистью.
Что-то было не так. От этого сообщения веяло смертью — как от сырого подвала, где давно никто не дышал. И я до сих пор знаю: обидься я тогда, плюнь я и ляг спать — утром меня бы встретил только холодный труп сына, прикованного цепью в сарае у собственной жены.
За пару часов до того, как экран вспыхнул этими словами, я был самым счастливым человеком в нашем приграничье. За окном свистел зимний ветер, по щелям старого дома тянуло морозом, а на кухне у меня в груди было тепло, будто я сидел у печки.
Я начищал старые кирзовые сапоги — «боевые», которые надеваю только по важным поводам. На столе уже лежали простые подарки, но для меня они были живые: бутылка крепкой настойки, которую я берёг несколько лет; банка абрикосового варенья, сваренного своими руками; и шерстяной шарф для Ларисы — я знал, что ей не по душе «деревенское», но всё равно связал.
Полгода назад Матвей приезжал на хутор. Обнял меня за плечи, глаза сияют, и сказал твёрдо:
— Пап, на праздники обязательно приезжай. Я мангал новый взял. Такой шашлык сделаю — соседям крышу сорвёт.
Эта фраза и держала меня живым.
И тут — вибрация, и на экране: «Старик, даже не думай сюда ехать…»
Я перечитал десять раз. «Старик» — у Матвея это всегда было с лаской, с улыбкой. А тут — сухо, зло. И ещё — без знаков, без привычной аккуратности. Как будто писал чужой человек, который пинает бездомную собаку.
Я позвонил ему. Автоответчик. Второй раз — тоже.
Сердце застучало не от злости — от страха.
Я набрал Ларису. Долго гудки. На третий раз взяла. Голос вроде её, но дрожит, будто ей нож в спину упирают.
— Алло… пап…
— Лариса, где Матвей? Что за сообщение? Я уже собрался ехать.
— Он… он спит… Нет, мы… в аэропорту… срочно в Сочи… Пап, шумно… не приезжайте, пожалуйста. Матвей очень устал. Он говорить не хочет.
Она врала. Я это чувствовал кожей.
За её словами не было аэропорта. Зато был тяжёлый бас — блатной рэп, такой, что славит преступников. Матвей эту дрянь терпеть не мог и в доме запрещал. И ещё — грубый мужской смех, уверенный, наглый.
— Трубку брось. Скажи этому старику, чтобы проваливал! — рявкнул кто-то за её спиной.
Связь оборвалась.
Нормальный отец пожал бы плечами: «Ну, планы поменялись». Отложил бы чемодан и лёг спать с обидой.
Но я — не «нормальный». Я всю жизнь прожил там, где опасность чуешь раньше, чем услышишь. В наших степях буря приходит быстро, а гадюка лежит под камнем молча. Здесь, если внутренний голос орёт — значит, уже поздно сомневаться.
Я открыл ящик и достал складной нож с дубовой рукоятью — старый, проверенный. Положил его во внутренний карман куртки, прямо к сердцу.
— Никакой Сочи… — пробормотал я. — Я знаю, где вы. И знаю, что Матвей не уехал.
Ночной автобус до города трясся, скрипел, пах соляркой и чужими куртками. За окном степь была чёрная, как разлитые чернила. Но холод снаружи был ничто по сравнению с тем, что поднималось внутри.
Говорят, старость тупит слух и зрение. Может. Но есть штука, которая с годами только острее — отцовское чутьё. Оно и вело меня.
Когда автобус высадил меня у вокзала, город сиял гирляндами. Во дворах стояли светящиеся олени, на крышах — пластиковые Деды Морозы, в окнах мигали ёлки. Везде — праздник, обещание мира.
И только дом Матвея выглядел чужим. Двухэтажный, хороший дом — тёмный, шторы задвинуты, ни одной огонька. А на его аккуратном газоне, где обычно стояла серебристая машина, теперь торчали три чёрных внедорожника, забрызганных красной глиной, с тонировкой наглухо. Колёса перемололи траву, как будто её топтал табун.
И я услышал музыку — ту же самую, грязную, наглую.
Я подошёл ближе и заглянул в щель занавески гостиной. И в груди у меня что-то хрустнуло, как сухая ветка.
На кожаном диване Матвея развалились родители Ларисы. Тесть, красный, бухой, пил из бутылки дорогой виски моего сына. Тёща курила и стряхивала пепел на белый ковёр. А на журнальном столике — ноги чужака в тяжёлых ботинках.
На шее у него — золотая цепь, на горле — скорпион. В руках — фруктовый нож Матвея, которым он ковырял ногти, ухмыляясь.
Я узнал его по фотографии. Матвей показывал как-то и сказал с отвращением:
— Это брат Ларисы. Циклоп. Связываться с ним нельзя. Я его в дом не пускаю.
А теперь этот Циклоп сидел в доме моего сына, как хозяин.
Я позвонил в дверь.
Лариса приоткрыла. Макияж есть, но лицо серое. Глаза — пустые от страха.
— Пап… вы зачем приехали?..
— К сыну, — сказал я. — Где Матвей?
Она начала лепетать про поездку, про усталость, про «не сейчас». И тут в прихожую ввалился Циклоп — здоровый, плечистый, с бутылкой пива. Пахло табаком и самоуверенностью. Он толкнул дверь плечом шире, будто выгонял меня из собственного сарая.
— Не тот адрес, дед, — ухмыльнулся он. — Нам тут ни картошку, ни молитвы не надо.
— Где Матвей? — повторил я.
— Он тебя видеть не хочет. Проваливай, пока костями не загремел.
Лариса дрожала. На запястье, где рукав сполз, я увидел синяки — пальцы так просто не рисуют.
— Закрой дверь, — рявкнул Циклоп ей. — Быстро.
Она захлопнула. Щёлкнул замок. Музыка снова ударила.
Я стоял на морозе и понял: через парадную дверь — уже не войти.
Я прошёл по улице, будто ушёл, спрятал чемодан в кустах и обошёл дом с другой стороны, прижимаясь к теням.
Задний двор Матвея был уничтожен. Газон вспорот колеями, розы смяты, кругом грязь и следы шин. И в дальнем углу — сарайчик, который Матвей строил для лопат и инструмента. Раньше дверь держалась на честном слове. Теперь — железные прутья и новый тяжёлый замок.
Слишком серьёзный замок для граблей.
Я прижал ухо к доскам. Сначала — только собственный пульс. Потом — тихий металлический стук. Цепь о бетон. А потом — сдавленный шёпот:
— Воды… пожалуйста…
У меня пересохло во рту.
— Матвей?.. — прошептал я.
Тишина. Три секунды — как три жизни. Потом — два слабых удара изнутри. И голос, сломанный, детский:
— Пап…
Сомнения сгорели. Моего сына держали на цепи в его же дворе, пока чужие пировали в его доме.
Я нащупал за забором ржавый ломик и вернулся к двери сарая. Замок был крепкий, но дерево — старое. Я вогнал ломик в щель у крепления, собрал всю силу в руке и рванул.
Хруст. Доска треснула, крепёж вырвало, дверь подалась.
Музыка в доме всё ещё долбила — будто сама судьба заглушала мои звуки.
Я проскользнул внутрь и прикрыл дверь.
Запах ударил сразу: сырость, моча, кровь и дешёвый антисептик.
Я включил фонарик на телефоне — и свет выхватил угол.
Матвей лежал на грязном полу, синий от холода. Руки стянуты за спиной, привязаны к стойке. А на правой ноге — толстая цепь, как на злой собаке. Щиколотка распухла, чёрно-фиолетовая. Голень была вывернута под неправильным углом.
— Господи… — у меня вырвался хрип. — Сынок…
Матвей поднял голову. Один глаз заплыл, губы потрескались. И первое, что он прошептал, было не «спаси», а:
— Выключи свет… пап… беги…
— Я никуда не уйду, — сказал я, стягивая куртку и накрывая его. — Я здесь.
Он дрожал и пытался оттолкнуть меня.
— Циклоп… у него пистолет… он тебя убьёт…
— Пусть попробует, — ответил я, и голос у меня стал холодный, как железо.
Матвей застонал, когда я нечаянно задел сломанную ногу. Я посмотрел на цепь, потом — на его лицо. Это была не «ссора в семье». Это было издевательство.
— Пап… прости… — он всхлипнул. — Я обещал шашлык… а лежу тут как пёс…
— Молчи, — сказал я и гладил его волосы, чувствуя шишки на голове. — Скажи лучше: почему? Где Лариса?
При имени Ларисы он будто окаменел.
— Она знает… — прошептал он. — Она стояла рядом. Смотрела, как меня бьют.
У меня внутри всё провалилось.
Матвей, через боль, рассказал: он заметил странные ночные рейсы в своей транспортной фирме. Пошёл в склад — увидел тестя Фёдора и Циклопа, как они распарывают запаски. А внутри — белые свёртки. «Синтетика», горы. Он крикнул, что вызовет полицию, потянулся к телефону — и получил удар гаечным ключом по затылку.
— Очнулся уже здесь, — шептал Матвей. — Циклоп стоял с битой и смеялся. Сказал: «Любишь закон? Сейчас научим тебя ходить аккуратно». И сломал мне ногу…
Я сжал кулаки так, что ногти врезались в ладони.
— Он забрал мой телефон. Заставил разблокировать. Это он тебе писал… Он сказал: если не дам пароль — убьёт Ларису. И тебя тоже…
— А Лариса? — спросил я глухо.
Матвей отвернул лицо.
— Она плакала… Потом её отец дал ей пощёчину и сказал: «Хочешь жить красиво — молчи». И она… замолчала.
Я почувствовал, как предательство холоднее любого ножа.
— Они хотят, чтобы я подписывал бумаги, — продолжал Матвей. — Фирма на мне. Им нужно гнать груз и отмывать деньги. Мёртвый я им не нужен. Им нужен живой — но сломанный.
Он кивнул в сторону столика в углу сарая.
Я посветил — и у меня по спине пошёл ледяной пот: пакетик белого порошка, ложка, зажигалка, новый шприц в упаковке.
— Они собираются меня посадить на иглу, пап, — прошептал Матвей. — Циклоп сказал: «Это мой подарок на праздники. Сделаю из тебя нарика. Тогда кто тебе поверит?»
План был мерзкий и умный: не убить — сломать душу.
Снаружи послышались шаги. Пьяное бормотание:
— Ну что, дорогой шурин… сейчас будет «подарочек»…
Циклоп шёл сюда.
Матвей задёргался.
— Пап, спрячься… за мешками… пожалуйста…
Я выключил фонарик и шагнул в тень у двери. В правой руке — ломик. В левой я нащупал нож.
Дверь распахнулась. Луна прорезала щель светом. В сарай ввалился Циклоп — бутылка в одной руке, пистолет в другой. Он не включил свет — уверенный, что здесь всё его.
— Ну что, — протянул он, ухмыляясь в темноту. — Готов стать послушным?
Он подошёл к Матвею.
— Не надо… Руслан… — прохрипел Матвей.
— Не называй меня Русланом. Называй «Босс», — заржал он и поднял бутылку к губам.
В этот миг я вышел из тени.
Ломик ударил ему по кисти — сухо, с хрустом. Пистолет вылетел и звякнул по бетону.
— А-а-а! Ты кто такой?!
Он обернулся и увидел меня.
— Ты… дед?!
Я ударил снова — целился в колено, но он отшатнулся, и ломик задел бедро. Циклоп взревел, метнул бутылку мне в лицо. Я пригнулся — стекло разлетелось о стойку.
Он налетел на меня, как бык. Удар в грудь — я влетел в мешки, воздух выбило. Ломик выпал.
— Старый хлам! Я тебя сейчас придушу! — захрипел он и навалился сверху, пальцы сжались у меня на горле.
Темнело в глазах. Я услышал крик Матвея:
— Пап!..
Но я всю жизнь возился с быками и брёвнами. Я знал: если на тебе сидят — ищи слабое место.
Рука в карман. Дубовая рукоять. Щелчок.
Я не бил вслепую. Я вогнал лезвие в бедро, туда, где боль превращает любого громилу в ребёнка.
Циклоп завыл так, что, казалось, вздрогнул весь двор. Он отпустил моё горло, схватился за ногу. Кровь хлынула тёплой струёй.
Я откатился в сторону, кашляя и хватая воздух.
Циклоп, бледнея, пополз за пистолетом.
— Где… где ствол?.. — прохрипел он.
Пистолет лежал ближе к Матвею.
— Матвей! — рявкнул я. — Пистолет!
Матвей, связанный, всё равно дотянулся и схватил оружие. Навёл дрожащими руками.
— Стой, тварь! — закричал он.
Циклоп замер. Вся его бравада стекла, как грязь.
— Не стреляй… это… шутка…
Я поднялся, поднял ломик и ударил ему по затылку. Раз. Тяжело. Он рухнул, как мешок.
Снаружи в доме музыка оборвалась. Послышались крики:
— Что там?! Руслан?!
Они услышали.
Я обшарил карманы Циклопа — ключи. Связка. Машина.
Оставалась цепь Матвея. Ключа от замка не было, но у крепления к бетону была скоба с гайкой. Я нашёл ржавый ключ и, матерясь сквозь зубы, провернул гайку. Металл сопротивлялся, рвал кожу на ладони, но поддался. Цепь от пола отстегнулась — на ноге осталась.
— Всё. Пойдём так, — сказал я. — Держись за меня.
Мы вывалились во двор, и тут нас ослепил прожектор с крыльца.
На пороге стоял Фёдор, тесть, с двустволкой. Рядом — тёща, визжит, и Лариса, закрыв рот руками.
— Стоять! — рявкнул Фёдор. — Убью!
— Убей старого! Он моего сына порезал! — завыла тёща.
— Пап… нет… — тонко сказала Лариса.
Выстрел хлопнул в землю у моих ног — грязь брызнула.
— Беги! — крикнул я Матвею, таща его к боковому забору.
Ветки били по лицу, одежда рвалась. Второй выстрел прошёл по кустам, ломая сучья.
Мы выскочили к переднему двору. Три чёрных машины стояли там же. Я нажал кнопку на ключах — средняя моргнула фарами.
— Внутрь! Быстро!
Я затолкал Матвея на пассажирское, закинул его больную ногу, прыгнул за руль.
Фёдор уже бежал, целясь в лобовое стекло.
— Вылезай, убью!
Я повернул ключ — мотор зарычал.
— Посмотрим, что быстрее: твоя двустволка или моя педаль, — прошипел я и дал газ.
Машина рванула на него. Фёдор шарахнулся, упал, ружьё вылетело из рук. Я проломил ворота и вылетел на улицу.
Мы ушли в ночь.
Матвей бледнел, проваливался. Цепь звякала на каждой кочке.
— Пап… я… холодный… спать хочу…
— Не спи! — рявкнул я. — Уснёшь — не проснёшься. Говори со мной!
Я вспомнил маленькую районную больничку в посёлке Дубовый Ключ, чуть дальше по трассе. Не бог весть что, но выбора не было.
Мы влетели туда под утро. Я вытащил Матвея на руках в приёмный покой. Медсестра, увидев цепь и кровь, вскрикнула.
Вышел врач, посмотрел на перелом — и взгляд стал подозрительный.
— Это не ДТП, — сказал он сухо. — Это побои. Кто вы?
— Его отец. Я его вытащил из плена. Сначала ногу спасите, потом вопросы!
— По протоколу вызываем полицию, — отрезал он.
— Только не местных, — процедил я. — Звоните в Москву. В управление по наркоте.
Они увезли Матвея, меня оставили в коридоре. Телефон сел.
И не прошло двадцати минут, как во двор влетели не «скорая», а патрульные.
Зашёл начальник — пузатый, с усами, глаза щёлочки. Он не пошёл к врачу. Он пошёл прямо ко мне.
— Василий?
— Да. Я хочу заявить…
— Рот закрой, — перебил он. — Ты задержан за похищение и нанесение телесных.
— Ты с ума сошёл?! — я не поверил. — Моего сына пытали! Он был на цепи!
Он наклонился ближе и прошипел:
— Санталовы уже позвонили. Циклоп — мой кореш. Ты, дед, не на тех полез.
Вот тогда я понял: больничный «протокол» привёл меня прямо в пасть волкам.
— Наручники на него! — приказал он.
Я не преступник, но и не баран на убой.
Я схватил пластиковый стул и со всей силы ударил ближайшего, рванул в сторону процедурной.
— Матвей! Баррикаду! — крикнул я.
Я влетел, захлопнул дверь, задвинул щеколду. Врач и медсестра отшатнулись.
— Если хотите жить — стойте тихо, — сказал я, показывая нож не на них, а на дверь. — Я никого не трону. Но сына не отдам.
Мы придвинули шкаф к двери. Снаружи били прикладами. Дверь дрожала, штукатурка сыпалась.
Телефон мой — мёртв. Я повернулся к медсестре:
— Дай свой. Клянусь, я не бандит. Они нас добьют.
Она дрожащими руками протянула смартфон.
Я набрал номер, который знал наизусть — Давид. Мой бывший ученик по самообороне. Сейчас — командир в спецгруппе по наркоте в Москве.
— Алло? — голос у него был ровный, железный.
— Давид, это я. Василий. Мы в больничке Дубового Ключа. Местные менты куплены. Сына пытают, нас сейчас заберут, и всё — конец.
Пауза — короткая.
— Баррикадируйся. Никому не открывай. Держись. Я подниму ближайшую группу.
— Не знаю, выдержит ли дверь…
— Выдержит. Ты выдержишь. Я еду.
Снаружи завопили в мегафон:
— У тебя три минуты сдаться!
Матвей, под морфием, всё равно держался. Он прошептал:
— Пап… доказательства… Нужны доказательства…
— Какие?
— Сними левый ботинок… Под стелькой…
Я вытащил стельку — в пятке был спрятан маленький чёрный microSD.
— Я успел выдернуть карту из нагрудной камеры… — выдохнул Матвей. — Там всё: как они прятали «товар», как тесть меня бил…
Эта карта была нашим шансом.
В дверь швырнули газовую шашку. Белый дым полез по полу, глаза защипало, горло свело.
Я снова повернулся к медсестре:
— У тебя есть «ВКонтакте»? Прямой эфир можешь?
— Есть… — выдохнула она.
— Включай. Сейчас.
Она навела камеру. Я вытер кровь с лица, чтобы не выглядеть сумасшедшим, и сказал в объектив:
— Меня зовут Василий. Я отец. А это мой сын Матвей.
Камера показала его ногу — синюю, искалеченную, следы цепи.
— Его держали на цепи в сарае, — продолжал я, кашляя. — Родня жены — Санталовы — наркоторговцы. А местная полиция сейчас пытается нас «закрыть», чтобы добить. Если мы умрём — знайте, кто виноват. Делитесь этим видео!
Дым душил. Снаружи ломали дверь.
Медсестра нажала «опубликовать».
Дверь вынесли. Вломились в масках, с дубинками и электрошокерами. Меня ударили — ток прошил тело, я рухнул, но успел увидеть на экране: «Опубликовано».
И тогда — грохот, будто гром. Входные двери больницы снесли.
— ФСБ! Всем лечь! Оружие на пол! — прогремел голос.
Через дым вошли люди в чёрном, с нашивками, с автоматами. Лазеры плясали по груди местных.
Впереди шёл Давид.
Он холодно сказал начальнику:
— Ещё шаг — и вы пойдёте как пособники наркосети.
Тот сдулся. Дубинка выпала из рук.
Местных положили на пол, защёлкали наручники.
Давид подхватил меня:
— Василий, жив?
— Жив… — выдохнул я. — Сына…
— Уже занимаются, — ответил он.
Матвея стабилизировали и под охраной отправили в Москву. Нас держали под защитой. В ногу поставили спицы — врачи сказали: ходить будет, но хромота останется.
Матвей усмехнулся, глядя на гипс:
— Лучше хромать, чем ползать на коленях перед этими тварями.
Дальше всё пошло, как лавина. Наш эфир разлетелся по сети. Люди увидели цепь, увидели больницу, увидели, как «полиция» идёт добивать. Шум поднялся такой, что сверху уже не могли замять.
На рассвете взяли дом Санталовых. Фёдор с женой пытались жечь бумаги. Циклоп стонал на диване, нога перебинтована, рядом — оружие. В гараже нашли тайник: пачки героина, «синтетика», стволы. Всё их «богатство» оказалось построено на крови.
Ларису тоже забрали. На кадрах она сидела на кухне, плакала без сил. Когда её выводили в наручниках, она посмотрела в камеру пустыми глазами — и губы сложились: «Пап, прости…» Мне от этого не стало легче. Только горько.
Суд был тяжёлым. У Санталовых адвокаты — дорогие, гладкие, как угри. Они пытались сделать из Матвея наркомана, из меня — безумца.
Прокурор достал microSD, включили запись. На экране чётко: как они распарывают шины, набивают свёртками, как обсуждают «груз», как Фёдор бьёт Матвея ключом. В зале стало тихо так, что слышно было, как кто-то сглотнул.
Потом вызвали меня.
Я встал и сказал ровно:
— Я законов не учил. Я просто отец. Я учил сына пахать, держать слово и не гнуть спину. Я не учил его договариваться с бесами. Но я учил одному: если упал — поднимайся. А если не можешь — я понесу.
Фёдор побледнел. Циклоп опустил глаза.
Приговор был жёсткий: Фёдору — большой срок, Циклопу — ещё больше, тёще — за соучастие. Имущество — под конфискацию.
Перед этапом Лариса попросила увидеть Матвея. Ей дали пять минут, под охраной. Я стоял у двери.
— Матвей… прости… я боялась… — она рыдала, тушь текла.
Матвей смотрел на неё долго, спокойно.
— Я понимаю страх, — сказал он тихо. — Но я не могу жить с человеком, который молчит, когда мне ломают ногу.
— Ты… прощаешь? — она подняла глаза.
— Прощаю, — кивнул он. — Но не возвращаюсь.
Он развернул кресло и выкатился, не оглядываясь. Лариса упала лицом в ладони — поздние слёзы, которые уже ничего не меняли.
А потом пришли новые дни.
На моём хуторе мы разожгли большой костёр. Ночь была холодная, звёзды — острые. Пахло дымом и мясом. Матвей, опираясь на костыль, переворачивал шампуры на мангале.
— Ну что, старик, — крикнул он мне, и в голосе снова была та самая, родная насмешка. — Доставай настойку!
Я налил по рюмке себе, ему и Давиду, который приехал из Москвы.
— За возвращение, — сказал Давид.
— За справедливость, — добавил Матвей.
— За то, что живы, — сказал я.
Мы выпили. И мне впервые за долгое время стало по-настоящему тепло.
Матвей протянул мне кусок мяса.
— Ну как?
— Вкуснее любого ресторана, сынок, — сказал я.
Он улыбнулся — устало, но честно.
— С праздниками, пап.
— С праздниками, сын.
