В начале декабря, в субботу, когда за окном уже с самого утра тянуло промозглой сыростью и на стекле ползли мутные узоры, Артём с Ксенией заехали ко мне буквально на минуту. Ксения держала переноску обеими руками, осторожно, как будто в ней лежало что-то хрупкое до звона, а Артём торопливо снимал перчатки и улыбался так, словно пытался развеять усталость шуткой.
— Мам, выручишь? — спросил он. — Мы в торговый центр, быстро. Памперсы, смесь, да и Ксюше надо кое-что… Пару часов, не больше.
— Конечно, — ответила я. — Да что вы, это же Егорка.
Егор был их первым ребёнком. Два месяца — крошка, тёплый, пахнет молоком и чем-то своим, сладким. Обычно он и правда улыбался: поджимал губы, морщил нос, будто собирался чихнуть, и смотрел так внимательно, словно всё понимал. Я-то троих подняла на ноги, и меня трудно было чем-то напугать. Двухмесячный малыш — да это не работа, это радость. Ксения быстро поцеловала сына в макушку, Артём махнул мне рукой:
— Всё, мам, мы побежали. Телефон на связи.
Дверь закрылась, в подъезде хлопнуло — и в квартире будто стало пусто и звонко.
Прошло меньше минуты, и Егор заплакал. Но не так, как плачут дети, когда хотят есть или когда мокро. Не капризно, не жалобно. Это был тяжёлый, надломленный крик, как будто у него внутри что-то рвалось. Я взяла его на руки, прижала к плечу и закачала.
— Тш-ш-ш… тише, мой хороший… — шептала я, как когда-то своим.
Он выгибался, задыхался от собственного плача, личико наливалось красным, а слёзы текли так быстро, что мне стало не по себе.
Я попробовала всё, что знала. Повернула его животиком вниз на ладонь — иногда помогает от коликов. Прошла с ним по комнате, потом по кухне. Включила тихо радио, напела старую колыбельную, ту самую, которую пела Артёму. Дала бутылочку — он даже губами не зацепился, только закричал ещё сильнее, будто обиделся на саму попытку. Секунды тянулись, как резина. Я ловила его дыхание, слушала, как он сипит, и у меня холодело под сердцем.
«Не просто каприз. Тут что-то не так», — стучало в голове.
Я уложила его на диван, осторожно, чтобы не испугать лишним движением, и наклонилась к нему так близко, что почувствовала тёплый запах молока и детского крема.
— Солнышко, что тебя так мучает? — прошептала я. — Где болит?
И, как самая обычная бабушка, первым делом решила проверить подгузник. Иногда всё объясняется просто.
Я расстегнула бодик, приподняла ткань — и застыла. Руки, словно чужие, перестали слушаться. Меня как будто ударило током. На тоненькой ножке, прямо у щиколотки, был аккуратно застёгнут браслет — больничный, белый, с чёрной печатью. Такой надевают в роддоме. У меня затряслись пальцы.
Я наклонилась ближе, прищурилась, чтобы разобрать буквы, и сердце у меня на секунду перестало биться. На браслете было написано совсем не «Егор Артёмович» и даже не фамилия нашего рода. Там стояло: «Мальчик — Мартынов. Мать: Л. Мартынова. ОРИТН — спецуход».
Я перечитала раз, второй. Хотела, чтобы буквы вдруг поменялись местами и стали правильными. Но они не менялись.
Егор, насколько я знала, никогда не лежал в реанимации для новорождённых. Ксения рассказывала о родах — да, было тяжело, да, нервничали, но выписка была обычной: шарики, конверт, фотографии у подъезда. И фамилии «Мартынова» в нашей жизни не было вообще. Почему этот браслет всё ещё на нём? Почему он целый, не разорванный, будто его только что надели?
Егор продолжал кричать так, что у меня дрожали колени. Я подняла его снова, чтобы успокоить, и почувствовала, как холодеют ладони.
Я схватила телефон. Набрала Артёма — гудки, гудки… тишина. Ещё раз. Снова. Потом Ксению. Ничего. У меня внутри росло тошнотворное ощущение: я не просто что-то нашла — я наткнулась на беду.
— Господи… — выдохнула я и прижала ребёнка крепче. — Только бы не то, что я думаю…
И тут я заметила ещё одну мелочь. На внутренней стороне бодика, почти у шва, был бледный штамп — как на секонд-хенде, когда ставят отметку. Логотип магазина я узнала сразу: маленький кружок с буквами, который виделся мне на вывеске у автобусной остановки, на другом конце города. Ксения туда не ходила никогда — она вообще терпеть не могла «бэушные» вещи и всегда покупала малышу новое, «чтобы всё стерильно и красивенько».
У меня перехватило дыхание. Не складывалось. Ничего не складывалось.
И тогда мысль ударила так, что я чуть не села прямо на пол: а вдруг это не мой внук? Вдруг тот малыш, которого я качаю уже час, которого зову «Егорка», — вообще другой ребёнок? Я представила, как в роддоме перепутали младенцев, как документы уехали не туда, как матери потом годами сходят с ума… и меня затрясло.
Телефон наконец завибрировал. Сообщение от Артёма:
«Мам, мы едем домой СЕЙЧАС. Никого не впускай. Запри дверь. Нам надо поговорить. Это про Егора».
Я прочитала и не сразу поняла смысл. «Никого не впускай». Значит, они сами кого-то боятся? Значит, они знают? Значит, это не просто моя догадка?
Я посмотрела на малыша, на чужой браслет, на его красное от плача лицо — и впервые за много лет у меня в горле встал настоящий, липкий страх.
Я закрыла все замки. Повернула защёлку. Даже цепочку накинула, хотя днём никогда этого не делала. Егор — или кто он там — кричал всё так же, но теперь в этом крике мне слышалось будто предупреждение. Я ходила по комнате, прижимая его к себе, и прислушивалась к каждому шороху в подъезде.
И шорох пришёл.
Кто-то поднялся по лестнице быстро, тяжело. Потом — короткий стук в дверь, неуверенный, будто человек не хотел показаться грубым. Я замерла.
— Кто там? — спросила я, сама не узнавая свой голос.
Снаружи помолчали, затем женский голос, приглушённый:
— Откройте… пожалуйста… Мне надо поговорить.
У меня волосы на затылке будто поднялись. Егор вдруг затих на секунду, всхлипнул и снова разрыдался.
Я не открыла. Держала ребёнка и смотрела на дверь так, словно она могла сейчас распахнуться сама.
— Я не открою, — сказала я громче, чем хотела. — Позвоните хозяевам.
Снаружи послышалось:
— Вы не понимаете…
И снова стук. Уже настойчивей. Я шагнула назад, сердце колотилось в ушах. Через минуту шаги ушли вниз — но ощущение опасности осталось, как запах дыма после того, как погасили спичку.
Едва ли не сразу после этого в замке повернулся ключ. Я услышала голос Артёма в подъезде:
— Мам! Это мы! Открой!
Я дрожащими руками сняла цепочку, распахнула дверь — и увидела их такими, какими не видела никогда: бледными, с растерянными глазами. Ксения была без шапки, волосы растрёпаны, губы сухие, будто она долго плакала. Артём держал телефон в руке так, словно боялся его отпустить.
— Всё нормально? — вырвалось у меня. — Что происходит?
Ксения посмотрела на ребёнка у меня на руках и словно споткнулась взглядом о браслет на ножке. Она побледнела ещё сильнее.
— Вы… вы его нашли… — прошептала она.
— Нашла, — я подняла руку, показала браслет. — Объясните мне, Артём. Кто такой «Мартынов»? Почему «ОРИТН»? Почему этот браслет на ноге у моего… у вашего ребёнка?
Артём закрыл глаза, вдохнул, словно собирался нырнуть в ледяную воду.
— Мам… только не кричи. Пожалуйста. Мы сами уже на грани.
Ксения вдруг шагнула ко мне и почти умоляюще сказала:
— Дайте его… я… я сама…
Я передала ей малыша. Он на секунду прижался к ней, всё ещё всхлипывая. Ксения начала раскачивать его, шептать:
— Тише… тише, маленький…
И у неё дрогнул голос.
Артём сел на край стула, провёл ладонью по лицу.
— Мы узнали сегодня утром, — сказал он глухо. — В поликлинике.
— Что узнали? — я чувствовала, что сейчас услышу что-то страшное, и всё равно требовала ответа.
— У Егора… то есть у ребёнка… карточка не сходится, — выдавил Артём. — Печати, отметки, какая-то выписка… Медсестра посмотрела и говорит: «А почему у вас в документах другая фамилия матери?» Мы начали спорить. А потом… потом нам показали копию из роддома. Там вообще другой ребёнок. Другая женщина. Другой браслет.
Ксения всхлипнула.
— Я думала, у меня сердце остановится прямо там, — сказала она, не поднимая глаз. — Мы к заведующей, к главврачу… А нам: «Надо разбираться, приезжайте с ребёнком, будем поднимать журналы, делать экспертизу, ДНК…»
— И вы мне сказали «в магазин»? — спросила я, и у меня задрожали губы.
Артём виновато кивнул:
— Не хотели тебя пугать. Думали — пока туда-сюда, быстро всё выясним. Но там началось такое…
Он посмотрел на дверь, будто ожидал, что сейчас снова постучат.
— Кто стучал? — тихо спросила я.
Ксения подняла на меня глаза, полные ужаса.
— Она, — выдохнула она. — Мы видели её в роддоме… по фотографиям из папки. Л. Мартынова. Нам сказали, что её уже ищут, что она подала заявление… что ребёнок пропал.
У меня по спине прошёл холод.
— И она знает адрес?
— Похоже, да, — Артём сжал кулак. — Нам звонили с незнакомого номера. Там молчали, потом женский голос сказал: «Верните моего сына». И отключились. Мы решили сразу домой, забрать ребёнка и ехать в больницу, но боялись, что кто-то придёт раньше. Поэтому и написал: никого не впускать.
Егор у Ксении снова разрыдался, словно почувствовал напряжение. Ксения прижала его к себе и сказала дрожащим голосом:
— Валентина Петровна… я клянусь, мы не крали. Мы сами… мы сами в шоке.
Я смотрела на них и понимала: они действительно в шоке. Но внутри у меня уже поднималась другая волна — отчаянная, материнская: если этот ребёнок не Егор, то где наш? Где настоящий малыш Артёма?
— А наш… — спросила я едва слышно. — Наш Егор тогда где?
Артём сжал зубы так, что на скулах выступили желваки.
— Они сказали… — он запнулся. — Они сказали, что в те дни в ОРИТН лежал мальчик без матери, потому что у женщины были осложнения. И что могли… могли перепутать браслеты на этапе перевода.
Ксения прошептала:
— Значит, наш ребёнок мог быть там. Всё это время.
Я почувствовала, как меня будто придавило к полу. «Всё это время». Два месяца. Два месяца чужой ребёнок у них дома — и где-то в больнице, или у другой семьи, наш, настоящий, плачет так же надломленно?
— Собирайтесь, — сказала я резко, даже сама удивилась своему тону. — Сейчас же. Едем в больницу.
— Мам, ты с нами? — Артём поднял глаза.
— А вы думали, я вас одних отпущу? — отрезала я. — Это мой внук. Где бы он ни был.
Мы оделись быстро, путано. Ксения запихнула в сумку документы, смесь, пелёнку. Артём всё время озирался. Я выключила свет, проверила замки и, уже выходя, поймала себя на мысли: я боюсь оставить квартиру пустой, как будто сюда сейчас ворвутся. Мы спустились по лестнице, и мне показалось, что внизу кто-то стоит. Но когда глаза привыкли к сумраку, там никого не было.
В приёмном покое было душно. Запах хлорки и тёплой одежды. Люди сидели на лавках, кто-то кашлял, кто-то держал ребёнка на руках. Мы подошли к стойке, Артём назвал фамилию, Ксения — роддом, дату выписки. Медсестра посмотрела на нас устало, потом на браслет на ножке малыша — и усталость на её лице на секунду сменилась настороженностью.
— Подождите, — сказала она. — Я сейчас позову заведующую.
У Ксении дрогнули губы:
— Только быстрее, пожалуйста…
Я сжала её локоть. Она была холодная, как лёд.
Заведующая вышла через несколько минут — строгая женщина в белом халате, с собранными волосами. Она посмотрела на нас внимательно, как на людей, которые принесли беду и сами от неё не отмоются.
— Пройдёмте, — сказала она коротко. — Разговаривать будем не здесь.
Мы прошли в кабинет. Там было тесно, на столе — папки, журналы, штампики. Заведующая открыла одну папку, достала ксерокопии и, не поднимая глаз, произнесла:
— Мы подняли часть документов. Пока говорить рано, но несовпадения действительно есть.
— Где наш ребёнок? — вырвалось у Артёма.
Заведующая подняла взгляд.
— Мы должны действовать по процедуре. Будет проверка. Будет тест. Мы уже связались с другой стороной.
И тут дверь кабинета открылась без стука. На пороге стояла женщина в сером пальто, с опухшими глазами и сжатым ртом. Она смотрела не на нас — на ребёнка у Ксении на руках.
— Вот он, — сказала она хрипло. — Это мой сын.
Ксения отшатнулась, словно её ударили.
Женщина сделала шаг вперёд, руки у неё дрожали.
— Я два месяца… два месяца ищу его! — голос сорвался на крик. — Вы… вы кто такие?
— Мы… — Артём встал между ними. — Мы тоже родители. Мы тоже… у нас тоже пропал ребёнок.
Женщина всхлипнула и закрыла лицо ладонью.
— Лена, — строго сказала заведующая. — Успокойтесь. Сейчас будет тест.
«Лена». Вот оно — «Л. Мартынова». Всё стало страшно настоящим.
Они взяли у всех мазки, заполнили бумаги. Мы сидели в коридоре, как на вокзале перед неизвестным поездом. Ксения всё время целовала малыша в щёку, а у самой текли слёзы. Лена сидела напротив и тоже смотрела на него, будто боялась моргнуть — вдруг исчезнет.
Я хотела сказать ей что-то человеческое — «мы не знали», «простите», — но слова вязли. Потому что у меня внутри горела одна мысль: «Где наш?»
Пока мы ждали, заведующая вышла к нам и сказала:
— Есть вероятность, что ваш ребёнок был переведён в другое отделение. Мы запросили списки. Если действительно произошла подмена на этапе перевода или выписки, мы найдём.
— А если он у другой семьи? — спросил Артём.
Заведующая помолчала.
— Тогда будем разбираться с другой семьёй.
Ксения закрыла глаза.
— Он жив? — прошептала она. — Скажите честно.
— На данный момент данных о смерти нет, — ответила заведующая. — Но я ничего не обещаю, пока не увижу документы.
Эти слова держали нас на поверхности, как тонкая доска в ледяной воде: «данных нет». Значит, шанс есть. Я ловила каждую фразу и запоминала, чтобы не сойти с ума от тишины. Лена вдруг тихо сказала, не поднимая головы:
— Я не хочу войны. Я хочу сына.
Артём устало ответил:
— Мы тоже.
Когда пришли результаты, время стало вязким, как густой мёд. Медсестра принесла конверт, заведующая вскрыла его при нас. Секунда — и воздух в коридоре будто исчез.
— Подтверждено, — сказала заведующая ровно. — Ребёнок у вас на руках — биологический сын Елены Мартыновой.
Ксения зажала рот ладонью и тихо, по-настоящему, завыла, как будто у неё вырвали кусок тела. Лена тоже заплакала — но у неё это было иначе: облегчение, боль, дрожь.
Артём стоял бледный, как стенка, и только спросил:
— А наш?
Заведующая кивнула, будто ждала этот вопрос.
— Ваш ребёнок найден в базе. Он был переведён после родов в отделение выхаживания, затем… — она листала бумаги, — затем по ошибке оформлен на другую карту. Сейчас он находится в соседнем корпусе, в детском отделении. Состояние стабильное.
Я выдохнула так, будто до этого не дышала два месяца вместе с ними. «Стабильное» — это было спасение.
Дальше всё происходило как в дурном сне, где ты бежишь, а ноги ватные. Мы шли по коридорам, по лестницам, через проходы, где пахло лекарствами и детским порошком. Лена шла рядом, прижимая к себе своего малыша — теперь уже официально своего. Ксения шла, держась за Артёма, и шептала:
— Жив… жив…
Я повторяла про себя то же самое, как молитву.
В детском отделении нас остановила врач — молодая, но с очень взрослым взглядом.
— Вы родители? — спросила она.
— Да, — сказал Артём, и голос у него дрогнул.
Врач кивнула:
— Пойдёмте. Только спокойно, пожалуйста. Он маленький, ему нужен покой.
Мы вошли в палату.
На кроватке лежал крошечный мальчик. Тоже два месяца. Тоже с тонкими пальчиками и морщинистым лбом, как у старичка. Но когда Ксения наклонилась над ним, он вдруг открыл глаза — и я увидела взгляд Артёма. Тот самый, серый, упрямый, чуть прищуренный.
Ксения не выдержала и опустилась на колени у кроватки.
— Егор… — прошептала она. — Егорка мой…
Малыш тихо пискнул, словно узнавая голос, и вдруг расслабился. Не заплакал. Просто выдохнул.
Артём стоял рядом, и у него тряслись плечи. Он протянул палец, ребёнок схватился за него крошечной ладонью — и Артём заплакал беззвучно, как мальчишка. Я отвернулась, чтобы не мешать им, и увидела, как Лена стоит у двери с сыном на руках. Она смотрела на нас — и в её глазах было то, что трудно вынести: понимание, что мы все здесь жертвы одной ошибки.
Позже, когда оформили бумаги и определили порядок дальнейших действий, нас снова собрали в кабинете. Заведующая говорила сухо про комиссию, проверку, ответственность. Я слушала, но мысли были только о том, что Егор жив и рядом. Ксения сидела с белым лицом и вдруг тихо сказала Лене:
— Простите…
Лена посмотрела на неё долго, потом кивнула:
— И вы простите. Я… я бы тоже с ума сошла.
Они не обнялись — слишком рано, слишком больно, — но в этом кивке было больше мира, чем в тысяче слов.
Домой мы вернулись поздно вечером. В квартире было тихо, как после грозы. Артём закрыл дверь на все замки — уже не от страха, а по привычке, которая останется надолго. Ксения положила Егора в кроватку и долго сидела рядом, не отрывая глаз, будто боялась, что он снова исчезнет.
Я подошла, поправила одеяльце и шепнула:
— Ну вот ты и дома, малыш.
Егор сонно пошевелил губами и вдруг, впервые за этот день, улыбнулся — совсем чуть-чуть, как будто обещал: «Я здесь».
Перед уходом Артём проводил меня до двери.
— Мам… — сказал он хрипло. — Если бы не ты… если бы ты не заметила…
— Я просто проверила подгузник, — ответила я. — Вот и всё.
Он крепко обнял меня.
— Спасибо.
Я вышла в подъезд, вдохнула холодный воздух и почувствовала, как отпускает напряжение, которое держало меня весь этот день. В голове ещё звенели крики, шаги по лестнице, чужой стук в дверь. Но поверх всего этого теперь была другая картина: маленькая ладошка, которая схватилась за палец Артёма, и тихий мамин шёпот: «Егорка мой».
В ту ночь я долго не могла уснуть. Я думала о том, как легко чужая ошибка превращает жизнь в кошмар, и как страшно, когда матери ищут своих детей. Но сильнее всего я думала о том, что иногда правда прячется в самой простой вещи — в браслете на тонкой ножке, который кто-то забыл снять. И если бы я тогда, в начале декабря, отмахнулась и сказала себе: «Да пройдёт», — мы могли бы потерять сына Артёма навсегда.
