Паводок пришёл в конце марта — резко, без предупреждений, будто кто-то наверху сорвал заслонку. Днём ещё держалось, а ночью лёд на реке хрустнул, вода пошла поверху и за несколько часов превратила низину у трассы в одну сплошную грязно-бурую реку. Утром небо было свинцовое, ветер рвал куртки, а на мосту через разлившуюся Оку стояла толпа: кто-то кричал, кто-то звонил, большинство — снимало.
Я тоже стоял там. Не потому что хотелось «посмотреть», а потому что дорога домой шла через этот мост, и я встал в пробку ещё до того, как понял, что впереди беда. Машины мигали аварийками, люди выбегали на обочину, и всё внимание было там — ниже, внизу, где по колено в мутной воде уже болтался школьный автобус.
Жёлтый ПАЗик стоял боком, упёршись задом в ограждение. Течение било в него так, будто хотело перевернуть. Вода дошла до окон и поднималась дальше — сантиметр за сантиметром, быстро, страшно. В салоне метались маленькие силуэты. Детские ладошки били в стекло. И звук… не один крик, а общий — тонкий, истеричный, какой бывает только у малышей.
На крыше автобуса стояла воспитательница — высокая, в промокшем пальто, волосы прилипли к лицу. Она дрожала, держась за край люка, и визжала в сторону людей:
— Не подходите! Я вызвала 112! Слышите?! Не трогайте моих детей! Настоящие спасатели сейчас приедут!
Её голос срывался, но в нём было не столько командование, сколько паника. Она не двигалась. Не спускалась. Не пыталась вытаскивать детей сама. Просто стояла и кричала, будто крик мог удержать автобус на месте.
Я видел, как рядом с мостом, у отбойника, остановились мотоциклы — тяжёлые, мокрые, с грязью на колёсах. Их хозяева, мужики в кожаных жилетах, слезли почти одновременно. На спинах — нашивки мотоклуба «Железные Волки». Я слышал про них разное: что грубые, что с ними лучше не связываться, что «ребята серьёзные». Но в тот момент они выглядели не «страшными». Они выглядели собранными.
Самый большой, широкий в плечах, весь в татуировках, кивнул своим:
— Цепь. Быстро. Держимся за ремни. Не геройствовать по одному.
Его звали «Танк» — я услышал, как один из них крикнул:
— Танк, справа сильнее тянет!
«Танк» только махнул рукой, будто у него внутри был свой метроном. Они не обсуждали «а вдруг». Они уже шли.
Первые шаги в воду были как удар: течение сбивало с ног, грязь тянула вниз. Они вцепились друг в друга, как якоря. Один — впереди, второй — за ним, третий — ещё. Живая цепь потянулась от берега к автобусу. Их кожаные жилеты потяжелели, джинсы липли к ногам, но они продвигались.
С моста кто-то крикнул:
— Да вы с ума сошли!
Другой голос, визгливый:
— Не лезьте! Вас же унесёт!
А воспитательница на крыше истерила ещё громче:
— Не трогайте моих детей! Я сказала! Я вызвала 112! Вы кто вообще такие?!
Ей никто не отвечал. Потому что отвечать было некогда.
Когда цепь дошла до автобуса, «Танк» упёрся грудью в борт, мокрый металл скользил под руками. Он попробовал дверь — её заклинило давлением воды. Тогда он шагнул к аварийному выходу, где обычно ручка и резинка, и ударил кулаком. Раз. Второй. Третий. Стекло не сразу, но пошло трещинами.
— Держи! — рявкнул один из байкеров сзади, подставляя плечо, чтобы «Танка» не снесло.
«Танк» снова ударил — и люк распахнулся. Кровь сразу потекла по пальцам, смешалась с грязной водой, но он даже не посмотрел на руки.
Внутри — детские лица, белые от ужаса. Кто-то плакал, кто-то кричал «мама!», кто-то уже молчал, открывая рот без звука. Вода в салоне была почти по грудь взрослому.
— По одному! — заорал «Танк» в люк. — Слышите? По одному ко мне! Не толкаться!
Воспитательница на крыше, увидев, что они реально лезут в автобус, взвыла:
— Нет! Не надо! Вы их утопите! Я вам запрещаю!
Один из байкеров, помоложе, с нашивкой «Железяк», крикнул ей:
— Женщина, слезайте и помогайте! Не орите!
Она не слезла. Только прижала ладони ко рту и снова закричала что-то бессвязное.
Дети начали подавать к люку. Первую девочку «Танк» подхватил под мышки и поднял, будто перышко. Передал назад — в цепь.
— Держи крепко! — рявкнул он.
— Держу! — ответил байкер с прозвищем «Шрам», прижимая ребёнка к груди и передавая дальше, к берегу.
Так пошло: ребёнок — руки — передача — ещё передача. Маленькие тела в мокрых куртках, шапочки, шарфы. Кто-то цеплялся за жилет, кто-то бился в истерике. Байкеры говорили грубо, но по делу:
— Спокойно, малышка.
— Дыши. Смотри на меня.
— Держись за шею, понял?
Вода тем временем поднималась. Автобус оседал, и его уже начинало разворачивать боком.
И тут я услышал самый страшный детский крик — тонкий, отчаянный, как нож по стеклу. Девочка лет пяти, лицо прижато к боковому окну, глаза огромные:
— Мой братик под водой! Он не умеет плавать! Он не шевелится!
Это была Маша. Я запомнил её имя потом, но в тот момент имя было не важно. Важно было то, что она сказала.
«Танк» повернул голову. На секунду он замер — не от страха, а будто прикидывал траекторию.
— Где?! — рявкнул он.
Маша ткнула пальцем вниз, куда-то в мутную толщу под окнами. И в этот момент автобус дёрнуло так, что цепь натянулась струной.
— Танк, не лезь! — заорал «Железяк». — Его сейчас провернёт!
Но «Танк» уже нырнул — прямо в разбитое окно, в воду, в салон. Его спина исчезла, и на поверхности остались только пузырьки.
Прошла секунда. Вторая. Третья.
Автобус качнуло, будто кто-то снизу толкнул. Он начал переворачиваться — медленно, но неумолимо. Жёлтый борт ушёл вниз, крыша накренилась, воспитательница взвизгнула и вцепилась в край люка.
— Он переворачивается! — закричали с моста.
Цепь байкеров напряглась до предела. Они держали автобус не руками — они держали время.
— Держим! — орал «Шрам». — Держим, пацаны!
Маша продолжала плакать, но её уже подхватили и передавали наружу. Она тянула руки назад, к стеклу:
— Братик… братик там…
Автобус пошёл вниз, и на мгновение показалось, что всё — конец. «Танка» нет. Ребёнка нет. Автобус уходит.
И тогда поверхность воды вздрогнула.
Сначала — пузырьки. Потом — рука. Большая, тяжёлая ладонь ухватилась за край разбитого окна. Следом показалась татуированная рука по локоть — в крови, в грязи.
«Танк» вынырнул, задыхаясь, и в другой руке у него был мальчик — маленький, обмякший, как тряпичная кукла.
Толпа на мосту ахнула разом.
— Держи! — хрипло заорал «Танк», поднимая мальчика выше воды.
Цепь потянула их к себе. Байкеры работали как механизм: один подхватил, второй вытащил, третий удержал, чтобы течение не вырвало. Мальчика передали «Шраму», тот — дальше, к берегу.
— Давай, малыш, давай! — рычал кто-то, уже на суше, отжимая воду из маленького рта.
Мальчик кашлянул. Вода брызнула. И вдруг — слабый писк, почти плач.
Живой.
С моста кто-то заплакал. Кто-то закричал «Слава богу!». Кто-то перестал снимать и просто стоял с открытым ртом.
«Танк» тяжело дышал, опираясь на край автобуса. Его руки были разбиты, кровь смешалась с грязью, но он снова полез внутрь:
— Ещё есть? Сколько?!
— Двое! — крикнул «Железяк», заглядывая в салон. — Там двое в углу!
— По одному! — «Танк» снова нырнул, и цепь снова держала.
Так они вытаскивали детей до последнего — мокрых, дрожащих, перепуганных, но живых. Воспитательница, наконец, слезла с крыши, когда ей крикнули:
— Спускайся! Если сейчас не спустишься — тебя унесёт!
Она сползла, всхлипывая, и её тоже вытянули за руки, потому что ноги у неё уже не держали.
Когда последний ребёнок оказался на берегу, над трассой наконец завыли сирены. Приехали спасатели, «настоящие герои», которых так ждала воспитательница. Приехала скорая. Приехали люди в форме. Но самое страшное уже случилось и самое важное уже было сделано без них.
Детей укутывали в термоодеяла, считали, проверяли. Кто-то дрожал и молчал, кто-то рыдал так, что его трясло. Маша, мокрая, в чужой куртке, нашла глазами брата — он сидел на земле, держась за руку фельдшера, и всё ещё кашлял.
Она бросилась к нему, спотыкаясь:
— Саша! Сашенька!
Мальчик поднял на неё глаза и вдруг разрыдался уже по-настоящему — от того, что живой. Она обняла его, и оба тряслись, как птенцы.
А «Танк» отошёл к дереву и прислонился спиной. Он тяжело дышал, закрыв глаза. В какой-то момент Саша, шатаясь, подошёл к нему и вцепился в его штанину — не понимая, кто это, но понимая, что этот человек вытащил его из воды.
— Ты… большой… — прошептал мальчик.
«Танк» открыл глаза, посмотрел вниз и вдруг очень тихо сказал:
— Живой — значит, молодец.
Через несколько дней про это говорили везде. В посёлке, в городе, по местным новостям. «Байкеры спасли детей». «Мотоклуб бросился в паводок». Люди спорили, выкладывали видео, обсуждали нашивки, лица, прозвища.
А я всё время вспоминал одну деталь: как воспитательница кричала «не трогайте», и как эти мужики не стали с ней спорить. Они просто полезли.
В школе устроили встречу — в актовом зале, в конце учебной недели, когда дети уже немного отошли, а родители ещё не успели забыть ужас. На сцене стояли двадцать три семьи. Двадцать три ребёнка держали в руках кривые плакаты «СПАСИБО». Кто-то нарисовал мотоцикл, кто-то — реку, кто-то — огромного человека с крыльями за спиной.
Байкеры пришли не всей толпой, а несколькими. Без пафоса. В тех же куртках, только сухих. «Танк» был в длинной рубашке, чтобы не так бросались в глаза бинты на руках. Но всё равно было видно: руки у него как после драки с железом.
Маша выбежала вперёд первой. Подбежала к «Танку» и обняла его так, как обнимают папу — крепко, без стеснения.
— Это вы… вы его достали… — всхлипывала она.
Он неловко похлопал её по спине:
— Ну-ну. Всё уже.
Саша подошёл следом, протянул листок: детский рисунок — мотоциклист, огромный, с крыльями, а рядом маленький автобус и подпись кривыми буквами: «ТАНК СПАС».
«Танк» посмотрел и впервые за всё это время улыбнулся по-настоящему — уголком рта.
— Красиво, — сказал он. — Повешу.
Воспитательница, та самая, что кричала на крыше, вышла на сцену последней. Она держала микрофон обеими руками, словно боялась, что он упадёт.
— Я… — начала она и запнулась. — Я была в шоке. Я испугалась. Я кричала глупости… Я думала, что вы… что вы сделаете хуже. Я ошиблась.
Голос дрожал, слёзы снова выступили.
— Простите меня. И спасибо вам. Я никогда не забуду, что вы сделали.
В зале было тихо. Потом кто-то хлопнул. Потом ещё. И через секунду аплодировали уже все.
Слово взял «Медведь» — так звали главного у «Железных Волков», коренастого, с седой бородой. Он говорил коротко, без красивостей:
— Мы не святые. Мы разные. Но детей в воде мы не бросаем. Всё.
И это прозвучало честнее любых речей.
Когда всё закончилось, люди выходили на улицу, обнимали своих детей, кто-то подходил к байкерам, жали руки, благодарили. Маша сидела у «Танка» на плечах и смеялась — впервые за дни после паводка смеялась так, что звенело по всему двору школы.
Я стоял в стороне и смотрел. И думал только об одном: как легко мы клеим ярлыки. Как легко судим по нашивке, по коже, по татуировкам. И как в один момент паводок может смыть все эти глупости — оставить только поступок.
Двадцать три ребёнка в тот день вернулись домой живыми.
А я — да, я больше никогда не посмотрю на кожаный жилет так, как раньше.
