Меня зовут Наталья Донцова, мне тридцать два, и до того вечера я была уверена, что живу самой обычной жизнью: дом, семья, работа мужа, детский смех. Мы поселились в коттеджном посёлке под Петербургом — тихо, зелено, по вечерам фонари светят ровными кругами, а соседи здороваются так, будто все знакомы сто лет. Михаил, мой муж, держал небольшую строительную фирму: ремонтировал, достраивал, брал подряды на бани и дачи. Он умел работать руками, умел решать проблемы, умел выглядеть надёжным — и я привыкла опираться на это, как на стену.
У нас росла Соня, ей было шесть. Она любила краски и кисточки и могла часами рисовать, распластавшись на полу. А если я на минуту отвлекалась — «случайно» появлялись маленькие цветочки на обоях кухни. Я ворчала, вытирала, обещала себе купить ей большой альбом, но внутри всегда смеялась: ну ребёнок же, что с неё взять.
Тот четверг был дождливым, тяжёлым, в конце октября, когда небо висит низко, а мокрый асфальт отражает окна домов. Миша уехал на встречу с заказчиком, Соню я уложила рано — она вымоталась после сада и уснула, так и не дослушав сказку. Я осталась одна, домывала посуду и думала о мелочах: что купить на выходные, как отстирать пятно на коленке Сониных джинсов, почему опять капает кран.
И тогда в заднюю дверь постучали — тихо, будто человек боялся, что его услышат. Я вытерла руки о полотенце и открыла. На пороге стоял мой свёкор, Пётр Ильич. Он был мокрый насквозь, вода стекала по воротнику, лицо белое, губы сжаты, взгляд нервный.
— Пётр Ильич? — я растерялась. — Вы чего… вы почему не позвонили?
Он шагнул внутрь, но будто не мог решить, куда деть руки. Оглядел кухню, заглянул в коридор, посмотрел на лестницу, как будто ждал, что сверху кто-то спустится.
— Миша дома? — спросил он шёпотом.
— Нет. На встрече. Соня спит, — ответила я и протянула полотенце. — Вы промокли… садитесь, я чай поставлю.
Свёкор не сел. Он схватил полотенце, но не вытерся толком — только сжал его в кулаке. И наклонился ко мне так близко, что я почувствовала запах мокрой шерсти и холодного дождя.
— Наташа, слушай внимательно, — сказал он, и голос у него дрожал. — Когда останешься одна, возьми молоток и разбей плитку за унитазом в ванной наверху. Поняла? Только Мише — ни слова. Никому — ни слова.
Я будто оглохла.
— Что? Пётр Ильич… вы… — слова не находились. — Зачем мне разбивать плитку? Миша же сам её клал.
Свёкор сглотнул, глаза у него блеснули так, словно он вот-вот расплачется.
— Пожалуйста, — выдохнул он. — Ты должна увидеть, что там, до того, как он вернётся. И… если увидишь — не тяни. Не думай. Действуй.
— Вы меня пугаете, — сказала я наконец. — Что там?
Он мотнул головой.
— Я не могу тут говорить. Просто… сделай. Ради Сони. Ради себя.
И ушёл так же внезапно, как пришёл: распахнул дверь, шагнул в дождь, исчез в серой воде и ветре. А я осталась стоять на кухне, с полотенцем в руках и ощущением, будто мне в грудь положили ледяной камень.
Первые минуты я злилась. На него. На себя. На странные слова, которые не укладывались в голове. Свёкор в последние месяцы и правда стал забывчивым: мог перепутать день недели, мог дважды спросить одно и то же. «Возраст», — говорил Миша, — «папа сдаёт». Я пыталась убедить себя, что и сейчас это просто очередная нелепость.
Но его лицо… его взгляд… я не могла забыть. Это был не взгляд человека, который «перепутал». Это был взгляд человека, который боится. По-настоящему.
Я ходила по дому, прислушивалась к звукам — будто кто-то мог быть рядом. Потом поднялась наверх, тихо открыла дверь Сониной комнаты. Она спала, свернувшись калачиком, обняв плюшевого зайца. Я постояла над ней, и от этой картины мне стало ещё тревожнее: дети должны спать спокойно. А я вдруг почувствовала, что моё «спокойно» — тонкая плёнка.
Дождь не стихал. Время тянулось густо. И где-то ближе к полуночи я поняла: я всё равно не усну, пока не сделаю то, что сказал свёкор. Пусть это глупость — я проверю и успокоюсь. Я достала из кладовки молоток — обычный, строительный, Мишин. Он лежал в руке тяжело, знакомо, как вещь из другой, рабочей жизни мужа.
В ванной наверху было прохладно. Я включила свет, посмотрела на плитку за унитазом. И даже в этот момент думала: «Сейчас ударю, плитка расколется, ничего там нет, я буду выглядеть идиоткой». Но рука уже поднялась.
— Глупость… — пробормотала я и ударила.
Первый удар пошёл трещиной. Второй выбил осколок. Третий — и плитка обвалилась, открыв тёмное отверстие. Я застыла, потому что «ничего» там уже не было: внутри действительно была пустота, будто кто-то специально оставил нишу в стене.
Я включила фонарик на телефоне. Пыль взметнулась и повисла в воздухе. И в глубине, в самом дальнем углу, что-то блеснуло. Пакет. Старый, плотный, слипшийся от времени, глубоко утопленный в стене. Я помедлила секунду — и полезла рукой.
Пакет был тяжёлый, неприятно тяжёлый. Я вытащила его, положила на пол, развернула слой за слоем — и мир будто качнулся.
Внутри были человеческие зубы. Десятки. Маленькие и крупные. Какие-то с чёрными пятнами, с засохшими тёмными следами. Я не сразу поверила глазам — мозг отчаянно пытался назвать это чем-то другим: «камешки», «детали», «что угодно». Но это были зубы.
Меня накрыло тошнотой. Колени подогнулись, я схватилась за раковину, чтобы не упасть. Горло сдавило — крик поднялся изнутри, но я прижала ладонь ко рту, чтобы не разбудить Соню.
И в ту же секунду снизу донёсся звук: машина въехала во двор. По щебню. По лужам. Фары мазнули по окнам.
Миша вернулся.
Я действовала на автомате. Схватила пакет, рванула шкафчик под раковиной и запихнула его туда, за чистящие средства, за рулоны бумаги, как будто так можно спрятать не только вещь, но и сам ужас. Сердце колотилось так, что, казалось, его услышат внизу.
— Наташ! — крикнул Миша из прихожей. — Ты не спишь?
— Наверху! — ответила я, и голос сорвался. Я кашлянула и заставила себя добавить спокойнее: — Да, я тут… собиралась уже ложиться.
Он поднялся с пакетами из магазина, улыбаясь своей привычной, «домашней» улыбкой.
— Соня поела? — спросил он, ставя пакеты на тумбу. — Не капризничала?
— Поела… и уснула быстро, — сказала я, чувствуя, как лицо будто каменеет. Я смотрела на него и пыталась увидеть то, чего раньше не видела. Но он был обычный: уставший, мокрые волосы от дождя, запах улицы, забота в голосе.
— Ну и хорошо, — сказал он и потянулся ко мне поцеловать в висок. Я дернулась почти незаметно, но он всё равно почувствовал. — Ты чего?
— Ничего. Просто… устала, — выдавила я.
В ту ночь я почти не спала. Каждый раз, закрывая глаза, я снова видела пакет. Снова слышала шорох целлофана. Снова чувствовала тяжесть в руках. И снова — слова свёкра: «Ты должна увидеть, что там, до того, как он вернётся».
Утром, едва Миша ушёл по делам, я дрожащими пальцами набрала Петра Ильича.
Он взял трубку быстро, как будто ждал.
— Ты нашла, — сказал он не вопросом, а утверждением.
— Пётр Ильич… — голос у меня был шёпотом, хотя дома никого не было. — Что это? Это… настоящие? Почему… почему у Миши…
— Не по телефону, — резко перебил он. — Приезжай ко мне. Сейчас. И никому не говори, что звонила. Особенно ему.
— Но… — я сглотнула. — Объясните хотя бы… что мне делать?
— Приезжай, — повторил он. — И не тяни.
Я оставила Соню у соседки буквально на час — соврала, что нужно срочно забрать посылку. Руки тряслись, когда я заводила машину. Дорога до дома свёкра показалась бесконечной, хотя на самом деле ехать было минут пятнадцать. Дождь моросил, дворники скрипели, а у меня в голове крутилось одно: «Это не может быть правдой. Это какая-то ошибка. Это чей-то розыгрыш. Это…»
Пётр Ильич открыл дверь почти сразу. Он выглядел хуже, чем накануне: под глазами синяки, плечи опущены, будто он за ночь постарел.
— Проходи, — сказал он тихо и запер дверь на замок. — Садись.
На кухонном столе лежал старый газетный вырезок, уже пожелтевший по краям. Свёкор пододвинул его ко мне.
Заголовок бил по глазам: «Местного плотника допрашивали по делу о пропаже двух рабочих». Ниже — фотография. Молодой Миша, лет на десять моложе, стоит возле недостроенного сруба у какого-то речного участка. Улыбается. Совсем другой — и одновременно тот же.
У меня перехватило дыхание.
— Это… — я не смогла договорить.
Пётр Ильич потер лоб.
— Это было десять лет назад, — сказал он хрипло. — Они строили домики у реки, бригада была. Двое рабочих исчезли. Просто… не вышли на связь и всё. Полиция приехала, допрашивали всех. Мишу тоже. Но доказательств не было. Он клялся, что не при чём. Клялся так, что я… я хотел верить.
— А вы… — я сжала край стола. — Вы не верили?
Свёкор молчал секунду, потом выдохнул:
— Однажды ночью я увидел кровь на его инструментах. На пиле. На ломике. Он сказал: «Пап, да что ты, я на дороге лося задел, кровь смывал». И я… я поверил. Хотел поверить. Потому что если не верить — значит признать, что твой сын… — он не договорил, голос сорвался.
— Почему вы не пошли в полицию? — прошептала я. — Если вы подозревали…
Пётр Ильич поднял на меня глаза. Они блестели.
— Потому что он мне угрожал, Наташа, — сказал он почти беззвучно. — Сказал: «Сунешься — пожалеешь. И она пожалеет. И ребёнок пожалеет». Я испугался. Я старый трус. Я решил, что… может, всё прошло. Может, он изменился. Потом он встретил тебя. Соня родилась. И я цеплялся за мысль, что это другой человек. Что он стал нормальным.
Я сидела как каменная. И всё же внутри, под этим шоком, поднималась тяжёлая, противная ясность: слишком многое вдруг встало на место. Его вспышки раздражения. Его холодные паузы. Его любовь — как будто по расписанию.
— А зубы? — выдавила я.
Свёкор опустил голову.
— Это… трофеи, — сказал он, и слово прозвучало мерзко. — Он… собирал. Я однажды… уже видел похожее. Думал, мне показалось. Думал, это какие-то животные. А потом понял. И молчал.
Я встала резко, стул скрипнул.
— Мне нужно домой, — сказала я. — Мне нужно… проверить.
Пётр Ильич схватил меня за запястье.
— Слушай меня. Если пакет ещё у тебя — не трогай. Если его нет — значит он знает. И тогда… тогда не спорь с ним. Делай вид, что всё нормально. И сразу звони… — он замялся, — в полицию.
— В полицию… — повторила я пусто.
— Да, — кивнул он. — И ради Сони… будь умнее, чем я.
Дом встретил меня тишиной. Такой тишиной, которая не успокаивает, а давит. Я поднялась наверх, стараясь не шуметь, и первым делом рванула дверцу шкафчика под раковиной. Пальцы рылись среди бутылок и губок, сердце колотилось.
Пакета не было.
У меня будто выключили воздух. Я закрыла дверцу медленно, словно от этого могло что-то измениться. Спустилась вниз. В кухне, у окна, стоял Миша. Он пил кофе. Спокойно. Спиной ко мне.
— Ищешь что-то? — спросил он без поворота головы, тихо, будто заранее знал ответ.
Я застыла на последней ступеньке.
— Где это? — голос у меня был чужой.
Он повернулся медленно. И его лицо… оно было спокойное, да. Но не тёплое. В этом спокойствии не было жизни — только расчёт.
— Папа опять болтал? — спросил он мягко. Слишком мягко.
Я не ответила.
— Наташ, — он сделал шаг ко мне, — не слушай его. Он болен. Он выдумывает. Он путает. Ты же знаешь.
Но взгляд у него был такой, что у меня свело желудок. Никакой «путаницы» в этом взгляде не было.
— Я знаю, что было в стене, — прошептала я. — Я всё видела.
Улыбка с его лица исчезла мгновенно. На секунду повисла тишина, густая, как дым.
Потом он вздохнул и поставил кружку на стол.
— Ты не должна была туда лезть, — сказал он просто.
Я отступила назад, нащупала телефон в кармане. Пальцы не слушались. Я набрала номер, который вбивают в панике — 112.
— Полиция… — сказала я в трубку дрожащим голосом. — Мой муж… он опасен. Пожалуйста, пришлите наряд. У нас ребёнок в доме.
Миша не бросился на меня. Он просто смотрел. Долго. Как на вещь, которая сломалась.
— Зря ты посмотрела, — тихо сказал он. — Зря.
За окном, во дворе, через несколько минут вспыхнули красно-синие огни. Сирены резанули по тишине посёлка. Я почувствовала, как ноги становятся ватными, но заставила себя стоять, потому что если упаду — он победит.
Дверь распахнулась. В дом вошли полицейские. Один держал руку возле кобуры, другой сразу спросил:
— Где он?
Миша поднял руки спокойно, будто это досадная ошибка.
— Я никуда не убегу, — сказал он. — Вы всё равно уже здесь.
Он не сопротивлялся, когда на него надели наручники. Ни крика, ни истерики. Только тот же холодный взгляд — теперь уже мимо меня.
Они начали обыск. Я сидела на диване, прижимая к себе Соню, которая проснулась от сирен и ничего не понимала.
— Мама, что происходит? — шептала она, вцепившись в мою кофту. — Это кто?
— Всё хорошо, солнышко, — говорила я, хотя сама не верила. — Просто… взрослые решают важное.
В подвале, под половицами, они нашли ещё три пакета. Такие же. Спрятанные глубоко, будто кто-то годами жил рядом со своей тайной и был уверен, что она никогда не всплывёт. Полицейский вышел наверх бледный и сказал другому:
— Здесь… ещё.
Я отвернулась, потому что не могла слышать подробности. Мне хватило одного пакета, чтобы мир треснул пополам.
Через недели правда стала официальной. Следствие установило: много лет назад Миша убил троих рабочих после ссоры на старой стройке, а потом спрятал останки под фундаментом дачных домиков. Зубы — то, что он оставлял себе. «На память». Даже писать это слова больно. Я читала протоколы и не узнавала человека, с которым делила кровать и смеялась над Сониными каракулями.
Пётр Ильич дал показания. Он плакал в коридоре суда и повторял мне одно и то же:
— Прости меня… я должен был раньше… я трус… прости…
Я не знала, что ему отвечать. Потому что если начать — можно утонуть в этом «раньше», «должен был», «почему». А мне надо было вытащить Соню.
Я продала дом. Уехала в другой город, подальше от этого посёлка, от этой ванной, от этой плитки, от каждой трещины в стенах. Начала всё заново: новая квартира, новая школа, новые маршруты. Я училась снова дышать, снова просыпаться без ужаса, снова верить собственным глазам.
Иногда ночью мне снится звук, как трескается кафель. Я просыпаюсь и долго лежу, прислушиваясь к тишине. А потом иду к Соне, смотрю, как она спит, и повторяю себе одно:
Некоторые стены прячут чудовищ. Но иногда разбить их — единственный способ спасти себе жизнь.
