На моё 69-летие сын, Андрей, приехал с утра — без привычной спешки, без вечных «мам, давай потом». Он держал в руках аккуратную коробку, перевязанную ленточкой, и выглядел так, будто очень старался, чтобы всё было правильно.
— Мам, с днём рождения, — сказал он, неловко улыбаясь. — Это тебе. Самое лучшее, что смог найти.
Я сняла крышку — и замерла: конфеты лежали ровными рядами, каждая как маленькая драгоценность. Глянцевые, расписанные тонкими узорами, с орешками, с полосками, с крошечными лепестками из шоколада. От них пахло так, что сразу захотелось поставить чайник.
— Андрюша… да ты что… — выдохнула я. — Это же из «Шоколадницы на Советской», там очередь вечная!
— Ну вот, значит, не зря стоял, — попытался пошутить он, но голос у него был напряжённый, будто он всё время о чём-то думал.
Я поставила коробку на стол и вдруг поймала себя на мысли: жалко трогать. Красиво — аж рука не поднимается. А потом в голове вспыхнуло другое: внуки. Кирилл и Машенька. Они сладкое любят до дрожи, и всегда, когда приходят, первым делом заглядывают в буфет: «Бабушка, а что вкусненького есть?»
И я решила: пусть радуются. Я всё равно не съедаю много — давление, сердце, возраст. А им будет праздник.
В тот же вечер внуки забежали вместе с невесткой. Шум, смех, куртки в прихожей, Кирилл уже на ходу спрашивает:
— Ба, а ты что-нибудь вкусное купила?
Я достала ту самую коробку. У Маши глаза стали круглыми.
— Ого! Это прям настоящие? — прошептала она, как будто боялась спугнуть.
— Настоящие, — улыбнулась я. — Только аккуратно, не торопитесь.
Они ели с таким счастьем, что мне самой стало тепло. Кирилл облизывал пальцы, Маша складывала бумажки от конфет рядом, будто коллекцию собирала. Я смотрела на них и думала: вот оно, моё настоящее богатство.
Через несколько часов, когда дом снова стал тихим, раздался звонок. Андрей.
— Мам, ну как? Понравились? — спросил он сразу, слишком быстро, будто боялся, что я не возьму трубку.
Мне стало даже немного смешно: обычно он не переспрашивает, не уточняет, не возвращается к подарку. Подарил — и побежал по своим делам. А тут — звонок, да ещё такой.
— Понравились, конечно, — ответила я честно. — Только я их сама не ела. Я отдала их Кириллу с Машей. Ты же знаешь, они у вас сладкоежки. Конфеты такие красивые — ну грех было держать только для себя.
На другом конце трубки повисла секунда тишины, и в ней я вдруг услышала что-то странное: не обиду, не ревность, а настоящий страх.
— Что… — выдохнул Андрей. — Что ты сделала?
— Да что такого? — растерялась я. — Отдала детям…
— Ты с ума сошла?! — голос у него сорвался. — Они уже съели?! Мам, скажи, они уже съели?!
— Андрей, да что происходит? — у меня сердце ухнуло. — Съели, да… им понравилось… А что?..
— Господи… — только и сказал он, и в следующую секунду связь оборвалась.
Я стояла посреди кухни с трубкой в руке и не понимала. В голове не укладывалось: почему он кричит? Почему так, будто я сделала что-то страшное? Я начала перебирать варианты один за другим, и ни один не подходил. Конфеты свежие. Не просроченные. Коробка запечатанная. Не яд же.
Я пыталась дозвониться — он не брал. Невестке позвонила — она тоже не отвечала. Секунды потянулись длинными, липкими, как сахарный сироп, и с каждой минутой мне становилось всё хуже.
Потом в дверь позвонили. Не аккуратно, а так, как звонят, когда не до приличий. Я распахнула — на пороге стоял Андрей. Лицо серое, волосы растрёпаны, куртка нараспашку, будто он выбежал и не застегнулся.
— Где они? — спросил он, не здороваясь.
— Кто? — я даже голос потеряла.
— Дети. Кирилл и Маша. Где они?!
И тут он сам ответил, будто слова были камнем:
— В больнице они. Мы только что из приёмного. Мам… мам, ты не знала… я понимаю… но…
У меня ноги стали ватными.
— В больнице?.. — прошептала я. — За что… из-за конфет?..
Андрей схватился за голову ладонями, как человек, который пытается удержать мысли.
— Их только недавно обследовали, — выдавил он. — Нам сказали: аллергия на шоколад. Представляешь? Мы сами не верили. Раньше ничего не было. Ну, может, пару раз щёки краснели — думали, от мороза, от мандаринов, от чего угодно. А тут… тут они съели эти конфеты… и началось.
— Что началось? — я почти не дышала.
— Сначала зуд. Потом губы опухли. У Маши глаза начали слезиться, горло как будто сдавило… Кирилл весь покрылся пятнами. Мы вызвали скорую. Они испугались, мам… я… я тоже испугался, я думал, что… — он не договорил, но по его взгляду я поняла, что именно он думал.
Меня словно ледяной водой облили. Я представила Машу с опухшими губами, Кирилла, который чешется до крови, их испуганные глаза — и у меня внутри всё сжалось так, что стало больно.
— Но… сейчас? — выдавила я. — Сейчас они…
— Сейчас лучше, — кивнул Андрей, и только тогда в его голосе появилась хоть капля воздуха. — Их успели вовремя. Врачи сделали уколы, дали лекарства, наблюдали. Сказали, всё обошлось. Сказали, что мы вовремя приехали.
Я закрыла глаза. Хотелось сесть прямо на пол. Хотелось исчезнуть. Хотелось вернуть время назад на пару часов и просто… просто съесть эти конфеты самой, как положено, и не думать, не решать за всех.
— Андрей… — я попыталась сказать что-то умное, но вышло только это имя.
Он шагнул ближе, и в нём уже не было той ярости из телефонного крика — была усталость, дрожь, и какая-то страшная, взрослая ответственность, которая вдруг на него свалилась.
— Мам, я накричал… — сказал он глухо. — Прости. Я… я не должен был. Я просто услышал от тебя это — «отдала детям» — и у меня всё перед глазами потемнело. Я представил, как у них начнётся приступ, а я не рядом. Я даже не подумал, что ты могла не знать.
— Я правда не знала, — прошептала я. — Ты мне ничего не говорил… Я думала… я думала, это просто конфеты.
— Мы сами ещё в это не привыкли, — тихо сказал Андрей. — Нам только недавно сказали. Мы сейчас всё перестраиваем: что можно, что нельзя, где смотреть состав, какие продукты убирать. Я хотел… — он замялся, — я хотел сделать тебе приятно. Я думал, ты съешь сама, понемногу, с чаем. Я даже в голову не взял, что ты захочешь поделиться. А ты… ты же всегда делишься. Всегда всё лучшее — детям.
Эти слова ударили больнее всего: «ты же всегда делишься». Да. Всю жизнь. И вот теперь моё «всегда» чуть не стало бедой.
— Я чуть не… — начала я, но голос сломался. — Господи, Андрей, я бы себе этого не простила.
Он опустил глаза, потом посмотрел на меня прямо.
— Я знаю, — сказал он. — Я потому и приехал. Мне важно было сказать: ты не виновата. Ты не могла знать. Виноват я, что не предупредил. И ещё… — он сглотнул, — я рад, что они сейчас в порядке. И я рад, что ты тоже жива, мам. Потому что если бы я продолжал орать… а у тебя давление… я потом бы…
Я протянула руку и коснулась его плеча. Он дрогнул, как мальчишка.
— Дети правда в порядке? — спросила я ещё раз, потому что мне нужно было услышать это снова.
— Да, — кивнул он. — Их отпустили домой, но сказали наблюдать. Невестка с ними. Я… я хотел заехать к тебе и всё объяснить, чтобы ты не сходила с ума от непонимания.
Я медленно выдохнула — будто всё это время держала воздух в груди и боялась отпустить.
— Я уже сходила, — призналась я шёпотом. — Я думала, ты ненавидишь меня. Думала, я что-то ужасное сделала и даже не понимаю, что.
Андрей покачал головой.
— Нет. Я просто испугался, — сказал он. — И я очень виноват, что сорвался. Мам, прости меня. Я должен был не кричать, а сразу сказать, что случилось.
Мы стояли в коридоре, и мне казалось, что дом впервые за вечер стал по-настоящему тихим — не пустым, а спокойным. Я вдруг поняла, как тонка грань между обычным семейным днём и тем, что могло бы стать трагедией.
— Значит… теперь им совсем нельзя шоколад? — спросила я, стараясь думать уже о будущем, а не о том, что могло случиться.
— Нельзя, — подтвердил Андрей. — Вообще. И мы должны всем сказать: воспитателям, учителям, родственникам. Я… я думал, начнём постепенно, объясним всем. Но вот… получилось так.
— Я тоже должна знать, — сказала я твёрже, чем ожидала. — И я буду знать. Я всё подпишу, всё запомню. Я не хочу, чтобы с ними ещё раз такое было.
— Я скажу тебе всё, — кивнул Андрей. — Мы составим список: что нельзя, что можно, какие лекарства держать дома. Врач сказал — всегда иметь при себе антигистаминное. И ещё… — он тяжело вздохнул, — мам… ты не представляешь, как я перепугался, когда они начали отекать. Я никогда такого не видел. Я думал, я потеряю их.
У меня защипало глаза, но я заставила себя не расплакаться. Сейчас ему было нужнее, чтобы я была крепкой.
— Они у тебя сильные, — сказала я. — И вы успели. Самое главное — вы успели.
Андрей наконец чуть расслабился, словно разрешил себе выдохнуть.
— Мам, — сказал он уже мягче, — давай договоримся. Если я что-то важное узнаю про детей — я сразу говорю тебе. Не потом, не «как-нибудь», а сразу. А ты… ты, пожалуйста, тоже говори мне, если что-то решишь сделать. Хоть это и звучит глупо — «согласовывать конфеты»… но…
— Не глупо, — перебила я. — Теперь — не глупо.
Он слабо улыбнулся.
— Тогда… всё, — сказал он. — Я поеду к ним. Они сейчас спят, но я хочу быть рядом.
— Поезжай, — кивнула я. — И обними их за меня. И скажи, что бабушка любит их. И что бабушка… — я замолчала, потому что слово «извиняется» комом встало в горле, — что бабушка просто не знала.
— Скажу, — пообещал Андрей. — И мам… правда… прости, что накричал.
— И ты меня прости, — ответила я. — Хоть ты и говоришь, что я не виновата… но я всё равно буду помнить. Просто теперь — по-другому.
Он ушёл, а я долго стояла у окна и смотрела, как внизу мелькают фары. В голове всё ещё звучал его крик из телефона: «Что ты наделала?!» — но теперь рядом с ним стояло другое, настоящее: «Я знаю, ты не могла знать».
В тот вечер я впервые отчётливо поняла: даже самые красивые конфеты могут оказаться испытанием. И что любовь — это не только «поделиться лучшим», но и «узнать важное», «предупредить», «беречь».
А на следующий день Андрей привёз мне листок — аккуратно написанный список: аллергия, запреты, лекарства, телефоны врача. Он положил его на стол и сказал уже спокойно, по-взрослому:
— Мам, теперь у нас так. И всё будет хорошо.
И мне стало легче. Потому что самое страшное уже прошло. Потому что внуки были живы и дома. Потому что сын, хоть и сорвался, всё-таки вернулся, объяснил, извинился. И потому что теперь я точно знала: иногда «красивое» — это не то, что блестит в коробке, а то, что заканчивается словами: «они в порядке».
