Дом стоял на окраине, в старом квартале, где дворы тесные, лавочки облезлые, а у подъездов всегда пахнет сыростью и пылью от дороги. Это был обычный пятиэтажный кирпичный дом с тяжёлой железной дверью и домофоном, который то работал, то нет. В подъезде скрипели ступеньки, лампочка на площадке третьего этажа мигала с таким упорством, будто ей самой уже надоело светить, а соседка снизу каждое утро ругалась на тех, кто курит у мусоропровода.
Но поздней осенью, в одну из первых недель, когда с утра уже темно и холод подбирается к костям, жильцы заметили странность. Сначала один, потом другой, потом уже весь подъезд. Рано-рано, когда кто-то шёл на работу, а кто-то вёл ребёнка в школу, у окна на третьем этаже сидели вороны.
Не одна и не две — целая стая. Чёрные, тяжёлые, как куски ночи. Они устраивались плотной шеренгой на подоконнике, на карнизе, на проводах рядом, каркали так, будто перекрикивали друг друга, толкались, хлопали крыльями и иногда прямо клювами стучали в стекло. А потом затихали — как по команде — и просто смотрели внутрь.
Сначала это воспринималось как обычная городская картинка: ну вороны, ну что. Кто-то даже сказал: «Наверное, кто-то кормит». Но прошёл день, второй, третий — и ничего не менялось. Вороны были там каждое утро, ровно у одного окна. Не у соседнего, не у первого этажа, не у крыши — у одного-единственного.
На четвёртый день дворник Миша, молодой парень в оранжевом жилете, взял палку и попытался их разогнать.
— А ну, разлетелись! — крикнул он, размахивая руками.
Стая поднялась, закружила над двором, словно чёрная воронка, и через пять минут вернулась обратно. Села на то же окно — и снова карканье, хлопанье, нервная суета.
У подъезда начали шептаться. «К нехорошему это…» «К смерти, говорят, вороны так ходят…» «Может, там что случилось?» Спорили, перебивали друг друга, но каждый раз разговор упирался в одну квартиру — на третьем этаже, с окном, к которому вороны липли, как к магниту.
Там жила Анна Степановна Ковалева. Одинокая, сухонькая старушка, всегда аккуратная, в тёмном пальто и платке, с сумкой-тележкой. Никогда ни с кем не ссорилась, не повышала голоса, разве что могла тихо попросить: «Сынок, придержи дверь» или «Доченька, не спеши, ступеньки скользкие». И действительно — раньше она часто открывала окно и бросала птицам крошки. Кто-то видел, кто-то не видел, но ворон она явно знала: они слетались к ней без страха, как к своей.
Только вот недели две, а то и больше, Анну Степановну никто не встречал. Ни у подъезда, ни у магазина, ни у почтовых ящиков. Её шторки на окне были всегда чуть приоткрыты — как раньше. Никаких криков, музыки, телевизора. Тишина.
— Может, уехала к родственникам? — осторожно предположила соседка с пятого, Наталья Сергеевна, женщина громкая, но сердечная.
— Какие родственники? — буркнул Алексей Петрович с четвёртого. — Она одна жила, я ей сумки поднимал.
— А вдруг в больнице? — сказала молодая мама Оля с третьего.
— Тогда бы кто-то знал, — отрезал Алексей Петрович. — А тут… вороны эти.
К концу недели вороны начали вести себя ещё тревожнее. Они не просто сидели. Они будто требовали. Стук в стекло стал громче, карканье — злее, и порой казалось, что они ругаются между собой, спорят, кому ближе подлететь к раме. Ночью кто-то слышал хлопанье крыльев — не во дворе, а прямо у дома, у этого окна, будто птицы и не улетали.
На восьмой день на площадке собрались сразу несколько человек. Наталья Сергеевна, Алексей Петрович, Оля и дворник Миша. С ними был ещё Игорь, парень с первого этажа, который всегда ходил в капюшоне и молчал, но тут пришёл сам.
— Ну что, — сказала Наталья Сергеевна, поправляя шарф. — Хватит уже гадать. Пойдём постучим.
— Давайте, — кивнула Оля. — Мне всё это не нравится.
— Мне тоже, — буркнул Алексей Петрович. — Я ломать не хочу, но проверить надо.
Они поднялись на третий этаж. Ступеньки скрипели так громко, будто дом сам предупреждал: «Не лезьте». У двери Анны Степановны стояли вороны — две прямо на подоконнике в подъезде, ещё одна на перилах лестницы, как часовой. Птица наклонила голову и уставилась на людей так пристально, что Оля невольно поёжилась.
Наталья Сергеевна постучала. Раз, два, три.
— Анна Степановна! Это соседи! Вы дома?
Тишина.
Алексей Петрович постучал сильнее — костяшками, уверенно.
— Анна Степановна, откройте!
Ни шагов, ни шороха, ни голоса.
— Может, не слышит? — прошептала Оля.
— Она бы хоть «кто там» спросила, — нахмурился Алексей Петрович. — Она всегда спрашивала.
И тут, словно в ответ, за окном во дворе раздалось особенно громкое карканье. Вороны будто подхватили тревогу и начали хлопать крыльями о стекло снаружи. Наталья Сергеевна вздрогнула и перекрестилась.
— Ладно, — сказал Алексей Петрович. — У кого телефон? Звоним в управляйку или участковому.
— Пока они приедут, может, поздно будет, — тихо сказал Игорь. Он впервые за весь разговор произнёс что-то длиннее двух слов. — Надо хоть понять, что там.
Они обошли дом со двора. Окно на третьем этаже выходило на старую яблоню, ветки которой уже почти голые. Под окном — мокрая земля, листья, грязь. Вороны сидели на карнизе и на ветках, пропуская людей как будто нарочно: не улетали, не нападали, только следили.
— Осторожно, — сказал Миша и подтащил старую стремянку из подсобки, которую дворники держали во дворе. — Держите, я полезу.
— Нет, ты упадёшь, — всполошилась Оля.
— Да нормально, — отмахнулся он, но голос у него был не таким уверенным.
Алексей Петрович встал рядом, придерживая лестницу, Наталья Сергеевна держала с другой стороны. Миша поднялся, осторожно подался вперёд и заглянул в щель между занавеской и рамой.
Он замер. Лицо его стало белым.
— Миш… что там? — почти шёпотом спросила Наталья Сергеевна.
Миша не ответил сразу. Только сглотнул и медленно слез вниз.
— Там… — выдохнул он. — Там тишина такая… как в закрытой комнате. И… на столе чашка. А дальше я не понял… но мне нехорошо.
Алексей Петрович, не говоря ни слова, полез сам. Заглянул. И тоже застыл. Потом резко слез, обернулся к остальным, и в его глазах было что-то тяжёлое.
— Звоните в полицию, — сказал он коротко. — Сейчас же.
Наталья Сергеевна дрожащими пальцами набрала номер, прижав телефон к уху.
— Алло… у нас, кажется, в квартире… на третьем этаже… пожилая женщина… мы боимся, что… да, да, адрес такой-то… вороны… да, вороны каждый день… приезжайте, пожалуйста.
Пока ждали, никто не расходился. Даже те, кто обычно «не лезет в чужое», стояли у подъезда. Кто-то курил, кто-то молчал, кто-то шептал: «Господи…» Вороны не улетали. Они сидели рядом, будто это тоже их дело.
Приехал участковый, потом ещё машина. Поднялись в квартиру. Дверь вскрыли аккуратно — без лишнего грохота, но звук всё равно ударил по нервам: щёлкнул замок, скрипнула петля, и из квартиры потянуло тяжёлым, застоявшимся воздухом — смесью пыли, сухого чая и чего-то ещё, чего люди не называли вслух.
Внутри было удивительно чисто. На столе стояла чашка с недопитым чаем, рядом — блюдце, газеты сложены ровной стопкой, на спинке стула висело аккуратно сложенное одеяло. Всё выглядело так, будто хозяйка только что вышла «на минутку» в другую комнату.
— Как будто ждёт, — прошептала Оля и тут же прикусила губу.
Полицейский прошёл дальше, открыл дверь в спальню. Те, кто стоял в коридоре, увидели только его спину и то, как он остановился. Потом он тихо сказал напарнику:
— Вызывай.
На кровати лежала Анна Степановна. Она была укрыта почти ровно, как будто сама поправила одеяло. Лицо спокойное, будто сонное. На тумбочке — очки, раскрытая книга, тарелочка с крошками хлеба. Только тишина вокруг была не живая — мёртвая, окончательная.
Наталья Сергеевна заплакала прямо в коридоре, прижав ладонь к щеке.
— Господи… Аннушка… — шептала она, не решаясь зайти дальше.
Алексей Петрович стоял, сжав кулаки.
— Она же… вчера бы хоть кто заглянул… — проговорил он глухо.
— А кто знал? — тихо ответила Оля. — Мы ж думали…
— Думали, — повторил он и отвёл взгляд.
И тут за окном, будто в ответ на то, что люди наконец вошли, снова раздалось карканье. Сначала одно, потом другое, потом вся стая. Но теперь это звучало иначе — не так яростно, не так требовательно. Скорее как беспокойное «ну наконец-то», как шум, который копился и выплёскивался.
Участковый вышел в коридор и спросил:
— Кто из вас её близкие? Есть родственники?
— Да какие… — Наталья Сергеевна вытерла слёзы. — Она одна.
— Совсем одна не бывает, — устало сказал участковый. — Документы где-то есть? Телефон? Записная книжка?
Алексей Петрович кивнул на комод:
— Она там держала бумажки. Я видел, как квитанции складывала.
Они нашли старую записную книжку, где аккуратным почерком были выписаны номера. Подписано: «Поликлиника», «Аптека», «Наташа соседка», «Лёша четвёртый этаж», а в самом низу — «Сергей, племянник».
Наталья Сергеевна дрожащими руками набрала номер. Долго шли гудки, потом ответил мужской голос, сонный и удивлённый:
— Алло?
— Сергей? Это… соседи Анны Степановны. Простите… она… её не стало.
Пауза была такая длинная, что Наталья Сергеевна подумала, что связь оборвалась.
— Как… не стало? — наконец выдохнул мужчина. — Я… я звонил ей на прошлой неделе, она не взяла… я подумал, спит…
Через день приехал племянник — высокий мужчина в тёмной куртке, с усталыми глазами. Он стоял у двери квартиры и всё повторял:
— Почему я не приехал раньше… почему…
Никто не знал, что сказать. Потому что это «почему» висело в воздухе и над ними тоже.
Когда всё оформили и квартиру закрыли, двор притих. И только вороны оставались рядом. Они снова расселись на карнизе и на дереве, но уже без прежней бешеной суеты. Одна птица, самая крупная, сидела ближе всех и смотрела на окно так, будто помнила, как Анна Степановна когда-то открывала форточку и бросала им крошки. Птица каркнула один раз — коротко, глухо — и стая поднялась, сделала круг над домом и разлетелась по дворам.
На следующий день вороны не прилетели.
А через неделю жильцы собрались у подъезда — не ругаться и не обсуждать мусор, а просто молча. Наталья Сергеевна принесла пакет семечек. Оля — хлеб. Алексей Петрович молча закрепил на дереве у окна маленькую кормушку.
— Она их кормила… — сказала Оля тихо.
— Значит, и мы покормим, — ответил Алексей Петрович.
Наталья Сергеевна поправила кормушку и вздохнула:
— Знаете… они ведь не просто так кричали. Они звали.
— Да, — согласился Игорь, стоявший чуть в стороне. — Они звали, а мы думали — ерунда.
Он сказал это негромко, но все услышали.
В тот вечер в подъезде впервые за долгое время было как-то по-другому тихо. Не мёртво — а спокойно. Лампочка на третьем этаже всё так же мигала, ступеньки всё так же скрипели, дом оставался старым и упрямым. Но у жильцов внутри появилось странное, тяжёлое понимание: иногда самые громкие сигналы подают не люди.
И когда поздно утром, в сером холодном свете, на кормушку всё-таки села одна ворона — не стая, одна — Наталья Сергеевна тихо сказала, будто самой себе:
— Ну здравствуй… пришла.
Ворона посмотрела на неё, наклонила голову и аккуратно клюнула крошку. А потом улетела — уже без крика, без драки, без требования. Словно убедилась, что её услышали.
