Проснуться — это не как в кино. Там герой резко хватает воздух, садится на кровати и всё понимает. В жизни всё иначе: сначала ты долго пробираешься через густой, липкий туман, в котором нет ни дня, ни ночи.
Первым пришёл запах. Антисептик, хлорка и что-то металлическое. Запах больницы, от которого сразу хочется вырваться наружу.
Я попытался провести левой рукой по лицу, чтобы прогнать липкий сон.
Ничего не произошло.
Мозг дал команду: «Подними левую».
Тело ответило тишиной.
И тут меня накрыло ощущение, такое яркое, что я даже застонал: отчаянно чесался левый мизинец. Прямо на суставе, как будто комар укусил.
Я по привычке потянулся правой рукой, чтобы почесать.
Встретил воздух. Простыню. И… пустоту.
Я застыл.
Дыхание перехватило. Я осторожно провёл правой ладонью вверх. Там, где должна была быть кисть. Предплечье. Локоть.
Под пальцами — плотные бинты, заканчивающиеся чуть выше того места, где когда-то была моя левая рука.
А мизинец продолжал чесаться. Отсутствующий, но слишком реальный.
— Спокойно, товарищ сержант, спокойно.
Надо мной склонилась медсестра. В полумраке палаты лицо её размывалось. Я моргнул. Правым глазом видимость чуть прояснилась. Левый… отвечал только тупой, тяжёлой болью.
— Глаз… — прохрипел я. Горло царапало, как будто я глотал осколки.
— Осколочное ранение, — мягко сказала она, бросив взгляд на монитор с мерцающими зелёными линиями. — Повреждён зрительный нерв. Левого глаза вы больше не увидите. Мы боремся за то, чтобы сохранить сам глаз, но…
Она не договорила. И так было понятно.
Одна рука. Один глаз.
Я откинулся на подушку. Реальность накатила, как тот самый удар взрывной волны, только сейчас по голове.
— Мельников? — выдавил я. Хотел знать. Должен был знать. — Рядовой Мельников?
Медсестра чуть замялась. Эта пауза сказала всё.
— Простите… он не успел до вертолёта, — шепнула она.
Я зажал единственный рабочий глаз. Слёзы всё равно протиснулись наружу, обожгли поцарапанную кожу. Мельник… Девятнадцать лет. Пацан. Погиб, вытаскивая меня из-под брони. Погиб, потому что я наступил не туда.
Вина — штука тяжелее любого бронежилета. Она придавила меня к постели так, что хотелось провалиться под неё. Прямо сейчас, здесь, среди писка аппаратов, умереть, чтобы никому больше не быть обузой.
Но вместо пустоты в голове прозвучал голос.
«Пообещай».
Лизкин голос. Чистый, звонкий.
«Ты должен меня за руку довести до класса».
— Какое сегодня число? — прорычал я, открывая глаз.
— Вы были в медикаментозной коме четыре дня, — объяснила медсестра. — Чтобы снять отёк мозга. Вы сейчас в госпитале в Ростове, стабилизируем, а потом отправим в Москву, в Бурденко.
— Число, — повторил я, пытаясь приподняться. Мир сразу поехал, как при сильной качке.
— Двадцать шестое августа, — ответила она и снова прижала меня к подушке.
Двадцать шестое августа.
Школа — первое сентября.
Пять дней.
Я — в Ростове, под капельницей, с одной рукой, одним глазом и головой, которая гудит как трансформатор.
— Мне нужен телефон, — сказал я. — И самолёт до Москвы. Сегодня.
— Товарищ сержант, вы только что перенесли несколько операций. У вас травма головы. Вы никуда, кроме реанимации и профильного госпиталя, не полетите, — спокойно сказала она.
— Вы не понимаете, — прохрипел я, сдерживая подступившую тошноту. — У меня задача.
— Ваша задача — выжить, — отрезала она.
Что-то ввели в капельницу. Края зрения поплыли.
— Не надо… спать, — попытался выговорить я. — Мне… на линейку…
Но темнота снова накрыла, утащила вниз. Где-то на уровне отсутствующей кисти тупо ныло — призрачная рука напоминала, что времени мало, а обещание всё ещё висит надо мной.
Перелёт до Москвы, до Главного военного госпиталя, помню обрывками: гул двигателей, запах керосина, чьи-то крики, укол, провал. Когда очнулся по-настоящему, на тумбочке стояла бутылка воды и пластиковые часы показывали двадцать девятое августа.
Четыре дня до первого сентября.
Палата была отдельной. Белые стены, окно с видом на серое московское небо. На стуле, ссутулившись, дремала жена. Наташа.
Я долго просто смотрел. Она похудела, волосы собраны кое-как, под глазами синие круги.
Кровать скрипнула, когда я попытался пошевелиться.
Наташа резко подняла голову.
Увидев, что я смотрю на неё, она не ахнула и не отшатнулась от бинтов и пустого рукава. Она всхлипнула и аккуратно рухнула на меня, уткнувшись лбом в грудь.
— Живой, — всхлипывала она. — Господи, ты живой…
Я обнял её единственной рукой, прижал к себе, насколько позволяли трубки и швы.
— Прости, — прошептал я. — Прости, что так…
Она отстранилась, провела пальцами по повязке на левом глазу, по пустому рукаву.
— Только попробуй ещё раз извиниться, — хрипло сказала она. — Ты вернулся. Всё остальное — починим как-нибудь.
— Лиза? — спросил я.
— У мамы, — ответила Наташа. — Я сказала, что ты ранен, но живой. Про остальное… пока нет.
— Она знает, что я в Москве?
— Нет, — покачала она головой. — Я не хотела её мучить. Сначала надо было понять…
Она осеклась.
— Понять, выкарабкаешься ли ты, — закончила она честно.
Я вдохнул глубоко. Небо за окном было свинцовым.
— Какое сегодня число?
— Двадцать девятое, — сказала Наташа.
— В воскресенье — первое сентября, — произнёс я.
Наташа поняла сразу. За годы она научилась читать по моим глазам хуже, чем я сам.
— Даже не думай, — прошептала она. — Ты только начал приходить в себя.
— Я обещал, — сказал я. — Тогда, перед отлётом.
— Она поймёт! — в отчаянии сказала Наташа. — Она просто рада, что ты живой!
— Может, и поймёт, — согласился я. — Но я — нет. Если я сейчас лягу и буду «отдыхать», пока врачи решают за меня, то что тогда? Я не только Мельника похороню, я похороню ту часть себя, которая далась мне дороже всего. Я позволю этому взрыву забрать у меня не только руку, но и первый день её второго класса.
Я повернул к ней голову.
— Мне надо ходить.
— Ты ещё стоять толком не можешь, — прошептала она.
— Тогда будешь держать, — сказал я.
Я сбросил одеяло. Ноги были целы, но казались чужими — тонкими, ватными.
Опустил их на холодный линолеум. Мир тут же накренился вправо: центр тяжести сдвинулся, как будто меня потянули невидимым крюком.
— Я сейчас позову врача, — заторопилась Наташа.
— Не смей, — огрызнулся я. — Дай руку.
Она протянула ладонь. Я вцепился.
Оттолкнулся от матраса.
Боль ударила в рёбра, в голову. Призрачная левая рука «дёрнулась», пытаясь ухватиться за что-то — и не нашла опоры.
Я простоял секунду. Две.
Потом ноги подломились.
Пол встретил меня жёстко. Наташа закричала.
В палату влетели медсёстры, за ними — врач в белом халате.
— Вы чем тут занимаетесь?! — рявкнул он. — Быстро на кровать!
Меня подняли, как тряпичную куклу, уложили обратно. Я хватал воздух, как после марш-броска, пот катился по лбу.
— Я должен ходить, — выдохнул я, ухватив доктора за халат. — К воскресенью.
Врач — мужчина лет пятидесяти с усталым взглядом — посмотрел мне в лицо. На бейджике было написано: «Д.м.н. Евсеев А. И.».
— Товарищ сержант, — сказал он тихо. — Вы перенесли тяжелейшую травму. Нарушен вестибулярный аппарат, ампутация, контузия. Вы не покинете эту палату минимум три недели.
— В понедельник… — я сглотнул. — В понедельник утром вы меня отпускаете на двадцать четыре часа. Или я ухожу сам, в чём придётся.
— Из госпиталя самовольно не уходят, — жёстко ответил он. — Это не казарма. Вы себя угробите.
— Тогда научите, — упрямо сказал я. — Не говорите «нельзя». Покажите, как можно. Как научиться держать равновесие. Дайте самый сильный обезболивающий курс на день, а ночью снимайте по минимуму, чтобы я мог тренироваться. Я должен провести дочь на линейку.
Евсеев посмотрел на Наташу. Та молча вытирала слёзы и кивала.
— Он упрямый, — прошептала она. — Если вы не будете контролировать, он всё равно будет пытаться. Только уже без вас.
Врач вздохнул.
— В воскресенье утром, — сказал он, — если вы пройдёте коридор от палаты до ординаторской и обратно без поддержки и без падений — я подпишу суточный отпуск. С условием, что в понедельник к вечеру вы будете здесь. Если нет — вы будете заниматься восстановлением, как положено.
— Идёт, — сказал я.
Была пятница. У меня оставалось три дня, чтобы заново научиться стоять, ходить и притворяться, что мне не больно.
Киношной музыки не было. Была только палата, коридор и я — падающий снова и снова.
В субботу меня поставили на ходунки. Через пять минут я блевал в пластиковый таз, потому что голова раскалывалась, а мир вращался, как карусель.
В воскресенье утром мы убрали ходунки. Осталась только Наташина рука и поручень вдоль стены.
Каждый шаг отдавался в культе электрическим разрядом. Казалось, кто-то воткнул туда оголённые провода.
— Хватит, — просила Наташа, когда я очередной раз сползал по стене на пол. — Ты сам себя добьёшь.
— Встань меня, — шептал я. — Ещё раз.
Я вставал. Смотрел на пятно на стене в конце коридора и представлял, что это дверь во второй «Б». Где Лиза будет сидеть за первой партой.
Шаг.
Ещё шаг.
Правой рукой тянусь к воображаемой дверной ручке. Левая ноет фантомной болью.
Вечером, когда уже темнело, я снова оказался в коридоре. Один. Наташа уснула в кресле, уткнувшись в спинку.
Я оттолкнулся от стены и пошёл.
Раз. Два. Три.
Сердце билось где-то в горле, пот заливал глаз, пустой рукав раскачивался, нарушая баланс.
Я дошёл до ординаторской. Развернулся.
Сделал шаг назад. Ещё. Ещё.
И — не упал.
— Я иду, Лиза, — прошептал я в пустоту, чувствуя, как ноги дрожат. — Папа идёт.
Утром в воскресенье доктор Евсеев заставил меня повторить это при нём. Стоял, сложив руки на груди, и молча смотрел, как я иду по коридору, по чуть-скользкому линолеуму, в больничной пижаме и с пустым рукавом, болтающимся по боку.
Я дошёл туда и обратно.
Под конец ноги чуть не сложились сами, но я всё-таки дотянул до кровати и рухнул на неё.
— Ну? — выдохнул я.
Евсеев протёр глаза.
— Вы — упрямый дурень, — сказал он. — Но раз уж вы решили себя убивать, пусть это будет под контролем врачей.
Он расписался в бланке.
— Условие прежнее: в понедельник к вечеру вы здесь. В случае ухудшения — вызываете скорую сразу. И ни шагу без жены.
— Есть, — усмехнулся я.
— Это не приказ, а просьба, — буркнул он. — У меня и так палата переполнена такими, как вы.
Наташа, получив на руки более чем внушительный пакет с таблетками и ампулами, нервно жала ремень сумки.
— Может, всё-таки…
— Поздно, — сказал я. — Я уже там, — кивнул в сторону окна, где в воображении видел школьный двор. — Осталось только дойти.
В понедельник утром нас забрали на санитарной машине. Водитель не задавал вопросов. Видевший и не такое, он только кида́л на меня взгляд в зеркало.
Дорога до нашего подмосковного посёлка показалась вечностью. Каждую кочку чувствовал позвоночником. Таблетки снимали вершину боли, но не убирали её.
— Можно было и не ехать, — в который раз прошептала Наташа. — Можно было просто позвонить в школу, объяснить…
— И что? — спросил я. — Пусть ей потом кто-нибудь шепчет на перемене: «Твой папка обещал — и не пришёл»?
Она замолчала.
Во дворе школы уже было людно. Линейка в этот год решили провести в спортзале — после летнего ремонта, да и погода моросила.
Мы подъехали чуть позже остальных. Я попросил водителя остановиться подальше от центрального входа.
— Точно справишься? — спросила Наташа, когда я, опираясь правой ладонью о поручень, выбирался из машины.
— Я не зря три дня по коридору измождался, — ответил я, пытаясь пошутить. Получилось слабо.
Мы вошли в школу с бокового входа, чтобы не привлекать лишнего внимания. Пахло свежей краской, полиролью для полов и приторно сладкими духами каких-то мам.
У дверей в спортзал я остановился. Сердце стучало так, будто снова прилетел миномётный.
За дверью гудела толпа — голоса детей, взрослых, микрофон, который периодически свистел.
— Пойдём, — тихо сказала Наташа и положила ладонь на мой плечевой сустав — там, где раньше начиналась рука.
Я вдохнул, выпрямился насколько мог и толкнул дверь плечом.
В тот момент, когда я вошёл в спортзал, тишина и правда оказалась громче любого взрыва.
Сначала гул продолжался по инерции, потом кто-то заметил пустой рукав. Шёпот пронёсся волной. Музыка захлебнулась.
Рядом стоящая учительница, держащая в руках микрофон, осеклась на слове.
Десятки глаз уставились на меня. Детские — круглые, взрослые — растерянные, где-то даже сочувствующие, где-то — любопытные.
Я видел только одну.
Лиза стояла во втором ряду, в белом фартуке поверх тёмного платья, с двумя бантами, как антенны. Она держала в руках букет астр, чуть опустив голову.
Потом подняла взгляд.
Наши глаза встретились.
Секунда. Две.
— Папа… — прошептали её губы.
Цветы выскользнули у неё из рук. Она побежала.
Я успел сделать пару шагов навстречу. Колено предательски дрогнуло, но я удержался.
Лиза врезалась мне в грудь, обхватила меня обеими руками, как могла.
— Ты пришёл, — шептала она, всхлипывая. — Ты правда пришёл…
Я наклонился, прижал её к себе, вдохнул запах шампуня и школьных мелков.
— Я обещал, — сказал я. — Если обещал — значит, должен.
— А рука? — она отстранилась на сантиметр, посмотрела на пустой рукав, на повязку через глаз. — Это больно?
— Было, — честно сказал я. — Теперь уже терпимо.
Она задумалась на секунду, потом упрямо всхлипнула и сунула свою ладошку в мою правую руку.
— Тогда пойдём. Ты должен меня довести до класса, — сказала она, как будто ничего вокруг не происходило.
Где-то в стороне зааплодировала одна мама. Потом другая. Через несколько секунд хлопали уже почти все.
Директор, ещё минуту назад говоривший по бумажке торжественную речь, молча отступил в сторону и дал нам пройти.
Мы шли по спортзалу: я, немного переваливаясь, ловя равновесие каждым шагом, и Лиза, гордо шагая рядом, будто на параде. Все смотрели. Но в тот момент мне было всё равно.
У дверей второго «Б» я остановился.
— Дальше сама? — спросил я.
— Дальше сама, — кивнула она важно. — Но ты подожди, ладно? После урока я выйду, и мы пойдём домой вместе.
— Я ненадолго, — улыбнулся я. — Мне ещё в госпиталь обратно надо.
Она прикусила губу.
— Опять уезжаешь?
— На этот раз — лечиться, — сказал я. — Но я уже дома. Понимаешь?
Лиза серьёзно кивнула, вытянулась на цыпочки и чмокнула меня в щёку.
— Тогда лечись быстрее, — скомандовала она. — Мне нужен папа на праздник осени.
— Есть, — ответил я по-военному.
Она исчезла в классе, за толстой дверью. Шум, голоса, звонкий смех — всё смешалось за спиной.
Я постоял ещё секунду, опираясь плечом о стену, чувствуя, как к горлу подкатывает что-то горячее.
Наташа подошла, осторожно взяла меня под руку.
— Ну что, герой, — тихо сказала она. — Задачу выполнил?
— Да, — ответил я. — На этот раз — полностью.
Обратный путь в госпиталь пролетел, как во сне. Врач Евсеев, увидев меня вечером в коридоре, ничего не сказал. Только молча кивнул, принимая у Наташи сумку с лекарствами.
— Ну как там? — спустя паузу всё-таки спросил он, записывая что-то в карту.
— Шумно, — улыбнулся я. — Но тише, чем на блокпосту.
Он фыркнул.
— Ларьки с цветами там хотя бы не взрываются, надеюсь.
— Там только сердца взрываются, — сказал я и неожиданно сам для себя.
Ночью мне снились не песок и огонь, а Лиза в белом фартуке, крепко держащая меня за правую руку.
Я потерял много. Руку. Глаз. Покой. Сон.
Но в тот день я понял: пока ты способен подняться хотя бы на один шаг ради тех, кому что-то обещал, — ты не половина человека. Ты целый. Только другой.
И когда через год Лиза вела меня уже сама — на мой первый официальный день в протезном центре, — я снова почувствовал, как её маленькая ладонь цепко сжимает мою.
— Пап, — сказала она тогда, — давай ещё раз. Ты мне клялся, что будешь меня встречать после школы. Всегда.
Я посмотрел на неё и кивнул.
Клятва на крови — это не про войну. Это про то, что даже если тебя разорвало на части, ты всё равно находишь в себе силы собрать себя заново, чтобы выполнить одно-единственное детское «обещай».
