Диван у сына против моей старой кровати казался издевкой.
Мой дом остался Сергею — так решили. Тридцать лет брака, один сын, общая ипотека, дачный участок — и в итоге я выхожу с одним чемоданом и коробкой с документами.
— Ну мам, ты же сама сказала, что тебе в квартире страшно одной жить, — уговаривал меня Игорь, забирая меня к себе. — А так побудешь у нас, пока всё утрясётся.
Я тогда кивала, цепляясь за его слова, как за перила в темноте. Мне было страшно признаться даже себе, что никакого «пока» у меня больше нет.
Игорю было тридцать шесть. Свой бизнес в сфере стройки, ипотека на трёшку в приличном районе, жена-юрист, свекровь с пенсией повыше моей и с языком поострее.
В первые дни после развода я вцепилась в бытовые мелочи, как в спасательный круг. Раскладывала аккуратно свои вещи в шкафу в гостиной, укладывала плед на диван так, будто это временная «коечка» на пару недель.
Вечерами, когда Даша включала какой-нибудь сериал и молча листала телефон, я на кухне чистила картошку, чтобы приготовить суп «на завтра».
— Марина, не нужно, мы заказали уже, — говорила она ровно, не отрывая глаз от экрана.
Я, как школьница, убирала овощи обратно в холодильник.
Через пару недель негласные правила стали ощутимыми, как стены:
«Хорошими» махровыми полотенцами пользоваться нельзя — они «для гостей».
Кофточку сушить на батарее нельзя — «портит вид».
Окно на ночь не открывать — «мы с Игорем простужаемся».
Я ловила себя на том, что иду в ванную с своим старым полотенчиком, чтобы не трогать белоснежные. На кухне вытираю капли, которые оставил не я. Включаю телевизор только на кухне — чтобы никому не мешать.
Однажды утром, в начале осени, я проснулась раньше всех. За окном было приглушённое, серое, типичное подмосковное небо. Я сидела на краю дивана и думала, как странно: тридцать лет я вставала первой в своём доме, ставила чайник, будила Сергея, собирала Игоря в школу. А теперь сижу в чужой гостиной и жду, когда кто-то разрешит мне включить чайник.
— Мам, поговорить надо, — сказал Игорь, выходя из спальни и завязывая галстук.
Мы сели на кухне. Даша стояла у кофемашины, щёлкала кнопками.
— Ты знаешь, мы с Дашей обсуждали… — начал он.
У меня внутри всё сжалось.
— Мы думаем, что тебе пора подумать о… более постоянном варианте, — мягко, даже сочувствующе сказал он. — Пансионат для пожилых, что-то приличное.
— Пансионат, — повторила я, словно пробуя слово на вкус.
— Мама, ну что ты, это не «дом престарелых» из страшных историй, — вмешалась Даша. — Сейчас есть нормальные частные. Уход, медсестры, кружки.
Я посмотрела на них и вдруг вспомнила, как ещё неделю назад Игорь светился, рассказывая, что «наконец-то смог порадовать Лидию Петровну» — маму Даши.
— А Лидии Петровне вы квартиру купили, — напомнила я тихо. — Настоящую, с ремонтом.
Игорь дёрнул подбородком.
— Это другое, — сказал он, чуть потупившись. — У неё давление, сахар, свои особенности. Ей там будет спокойнее, ближе к поликлинике.
— А мне — пансионат, — сказала я. — Без сахара, но с кроватями по расписанию.
Даша поставила чашку, повернулась ко мне лицом.
— Марина, дело не в этом, — сказала она своим ровным голосом. — Дело в границах. У нас будет ребёнок. Спальня уже под детскую. Ты же взрослая женщина, ты сама говорила, что не хочешь никому мешать.
Игорь тяжело выдохнул.
— Если ты хотела комфорта, — произнёс он, уже не таким мягким голосом, — надо было оставаться с папой.
Эту фразу он бросил как камень. И ушёл, взяв кружку кофе с собой.
Я сидела на табуретке, глядя на свои руки. Сухие, в венах, с небольшим шрамом от старого пореза. Эти руки гладили ему голову, когда он болел. Доставали таблетки, когда у Сергея поднималось давление. Стелили ему постель, стирали, готовили, таскали сумки из магазина.
И вот теперь мои руки — лишние.
Тем же днём Даша принесла из комнаты коробку.
— Марин, тут ваши вещи, которые стояли на комоде. Мы хотим туда поставить пеленальный столик. Я аккуратно сложила.
На коробке крупно было написано чёрным маркером: «Мамино».
Я не стала спорить. Вечером достала свою старую записную книжку, пересчитала деньги: семь тысяч на карте, ещё тысяча с чем-то наличными в кошельке, чуть больше ста долларов в конверте «на чёрный день», который теперь был очень чёрным.
Квартиры у меня не было. Работа… после развода и стресса меня «оптимизировали» в бухгалтерии, сказали, что «в таком возрасте можно уже на пенсии сидеть». Пенсия у меня была такая, что о съёмной квартире можно было только мечтать.
На следующий день Игорь с Дашей уехали смотреть новую квартиру для Лидии Петровны. Я осталась одна.
Сидеть и ждать, пока меня начнут «устраивать» в пансионат, я не могла.
Я вышла из дома, даже не понимая толком, куда иду. Осенний воздух был сырой, пах мокрым асфальтом, бензином и чем-то жареным из ближайшей шавермы.
У круглосуточного ларька у остановки стояла очередь: кто за сигаретами, кто за пивом, кто за лотереей. Над окошком ярко светилась реклама: «Суперприз — 300 000 000!»
Я остановилась, словно меня кто-то за руку схватил.
Это было глупо. Я это понимала. В моём возрасте верить в чудо через бумажку с числами — почти стыдно. Но мысль засела: «Хуже уже всё равно не будет».
Я пересчитала мелочь в кошельке, достала последние 200 рублей.
— Один билет «Гослото», на ближайший розыгрыш, — сказала я продавщице.
Она даже не посмотрела на меня, нажала кнопки, выдала бумажку.
Я отошла к фонарю, нашла в кармане ручку и поставила крестики на числах. Не знаю почему, но моя рука сама выбрала: 7, 14, 23, 31, 42 и дополнительное 18.
Может, семь — это возраст Игоря, когда он в первый раз поехал в лагерь. Четырнадцать — столько лет прошло с той аварии, когда у Сергея первый раз прихватило сердце. Двадцать три — дата моего рождения. Остальные — просто легли.
Я сложила билет пополам, убрала во внутренний карман и пошла домой.
Розыгрыш был вечером.
Игорь с Дашей вернулись поздно, усталые, но довольные.
— Мам, ты бы видела, какой там дом, — рассказывал Игорь, снимая куртку. — Светлый подъезд, консьерж, лифт панорамный. Дом бизнес-класса. Лидия Петровна на балконе чуть не заплакала.
— У неё будет отдельная спальня с гардеробной, — добавила Даша. — Она заслужила.
Я молча кивнула и ушла в гостиную.
Когда они закрылись в спальне, я достала свой билет, включила на телефоне трансляцию розыгрыша и села на край дивана.
— Ну, уважаемые участники, — бодро говорил ведущий, — сегодня разыгрывается суперприз — триста миллионов.
Шарики в прозрачном барабане закрутились. Первый выпал, ударился о стенку.
— Номер семь, — объявил голос.
Я посмотрела на билет. Семь.
«Совпадение», — подумала я.
Следующий шар.
— Четырнадцать.
У меня в груди что-то ёкнуло.
Третий — двадцать три.
Я уже не дышала.
Четвёртый — тридцать один.
Пятый — сорок два.
И дополнительный — восемнадцать.
Я сидела, уставившись на свою помятую бумажку, пока внизу экрана бегущей строкой ещё раз не высветились эти цифры.
7, 14, 23, 31, 42, 18.
Все совпали.
Ведущий громко поздравлял «счастливого обладателя».
А я сидела, не в силах даже руку поднять.
— Это ошибка, — шептала я. — Так не бывает.
Но цифры не исчезали.
Джекпот. Триста миллионов.
На удивление, первая мысль была не «что купить».
А «что делать».
Прямо сейчас в соседней комнате мой сын обсуждал с женой, как повесить шторы в новой квартире для тёщи.
А я, никому не нужная, с билетом в руке, вдруг стала человеком, у которого в руках — деньги, за которые можно купить не только квартиру, но и половину их «бизнес-класса».
Власть.
Не в том смысле, чтобы кому-то мстить — хотя желание дать Игорю пощечину словом у меня было.
А власть — наконец не быть зависимой. Не просить, не объяснять, не «втискиваться» в их жизнь, как банка с соленьями в чужой холодильник.
И для того, чтобы эту власть использовать правильно, мне нужно было одно: исчезнуть.
Тихо. Пока никто не понял, что случилось.
Я не спала до утра, обсуждая всё сама с собой.
Если я скажу сейчас, Игорь тут же начнёт считать, планировать, «помогать». Даша — предлагать, куда «правильнее всего инвестировать». Они реально искренне решат, что лучшая идея — купить ещё одну квартиру, оформить бизнес на Игоря, расширить его стройфирму.
И я снова окажусь на диване — только уже с видом на парк.
Я хотела другого.
В шесть утра я тихо поднялась, собрала в маленький рюкзак документы: паспорт, СНИЛС, полис. Положила туда же билет, старый телефон, зарядку. Наличку — в поясную сумку.
Из чемодана взяла только смену белья, пару вещей, лекарства. Всё остальное — можно купить.
На кухне оставила записку:
«Игорь, не волнуйся. Я поживу отдельно. Марина».
Я знала: он, конечно, будет волноваться. Может даже позвонить в полицию. Но это будет его тревога. Не моя.
Я надела куртку, кроссовки, взяла рюкзак и вышла из квартиры, аккуратно притворив дверь.
Семь утра. Двор ещё полон сонных людей, торопящихся на работу. Небо затянуто свинцом.
Я спустилась вниз, вдохнула запах сырого бетона, и мне вдруг стало легко.
Передо мной были открыты все пути.
И ни одного дивана.
Сначала — банк.
Я не пошла в ближайшее отделение — туда Игорь мог заглянуть хоть завтра.
Я села на электричку до центра, купила в переходе дешёвую сим-карту, вставила в новый телефон, купленный по дороге в круглосуточном салоне связи, и уже с новым номером поехала в крупный офис банка, где разыгрывали лотерею.
Всё было очень просто и очень формально.
Охранник проверил паспорт, провёл в отдельную комнату.
— Поздравляем, — сказал строгий мужчина в костюме, когда мы сверили данные билета. — Ваша сумма выигрыша составляет триста миллионов рублей до вычета налогов.
— Это… точно? — спросила я, чувствуя себя девочкой, которая боится, что у неё отнимут чужую игрушку.
— Абсолютно, Марина Владимировна, — кивнул он. — Мы можем зачислить деньги на ваш счёт или открыть для вас специальный. Также советуем поговорить с нашим финансовым консультантом.
Я кивала на всё, одновременно чувствуя, как у меня в голове словно кто-то переставляет мебель.
«У вас денег больше, чем у всех, кто вчера решал за вас, где вам жить», — холодно произнес внутренний голос.
Когда формальности были закончены, я вышла на улицу. Город шумел, машины сигналили, люди спешили, не подозревая, что женщина в старенькой куртке с рюкзаком за плечами только что шагнула из одной жизни в другую.
Я села на лавочку и позволила себе десять минут просто сидеть и смотреть.
А потом достала блокнот и разделила страницу пополам.
Слева написала: «Хочу». Справа — «Не хочу никогда больше».
В колонке «Не хочу» у меня получилось:
— жить на диване;
— просить «поставить чайник»;
— слушать, как мне объясняют «границы» в чужой квартире;
— быть «проблемой, которую надо решить».
В колонке «Хочу»:
— свой дом;
— свою комнату с настоящей кроватью;
— работу или дело, в котором я нужна;
— людей рядом, которые видят во мне человека, а не чемодан с вещами.
И ещё одну строку я добавила почти стыдливо:
— сделать что-то для таких, как я.
Тех, кого в моём возрасте списали, поставили на паузу, засунули на диван.
Сначала я сняла номер в маленькой гостинице неподалёку от банка. Чистая постель, белые полотенца, маленькое окно. Я закрылась, достала телефон и только тогда включила старую сим-карту.
На экране вспыхнуло пятнадцать пропущенных от Игоря, четыре от Даши и одно «Неизвестный номер» — наверняка участковый.
Сообщения:
«Мам, ты где?»
«Ты так не можешь просто уйти!»
«Ты вообще в своём уме?»
Я перечитала и выключила старый телефон.
Пока — никакого ответа.
Я не была обязана отчитываться.
Следующие дни прошли в работе — да, именно в работе.
Я встретилась с финансовым консультантом, с юристом.
— В вашем возрасте разумнее всего обеспечить себе стабильный доход на долгие годы, — говорил консультант, показывая графики. — Можно часть средств разместить на депозитах, часть — в консервативные инструменты.
— А если я хочу… что-то открыть? — спросила я. — Например, небольшой частный пансионат. Нормальный. Где с людьми обращаются по-человечески.
Он удивлённо поднял брови, но затем кивнул:
— Это возможно. Главное — хорошее управление.
Я знала, что хочу.
Я четыре ночи сидела в гостиничном номере и читала всё, что могла найти о частных домах-интернатах, о том, как всё устроено. Фотографии, отзывы, отчёты проверок.
Где-то людей и правда любили. Где-то — просто собирали деньги.
Я выписывала: что мне нравится, чего не хватает. Простые вещи: кухонька, где можно самостоятельно сварить себе чай. Сад, где можно посадить цветок. Комнаты, где нет ощущения «палаты», а есть ощущение «дома».
И я поняла: часть своих денег я хочу вложить именно в это.
Не из благотворительности. Из личной злости. Чтобы ни одна Марина Владимировна больше не сидела на чужом диване и не слушала про «пансионат как решение».
Сначала я купила себе квартиру.
Не в небоскрёбах, не в элитном посёлке. Нормальную, светлую «двушку» в старом кирпичном доме в тихом районе, с парком через дорогу.
Я зашла туда, когда сняли плёнку с окон и положили новый паркет, и просто постояла посреди пустой комнаты.
— Здравствуйте, — сказала я своей будущей кровати, ещё не купленной. — Меня зовут Марина, я тут жить буду.
Потом — мебель, посуда, шторы. Ничего золотого и мраморного, но всё — моё.
Через месяц у меня было:
— своя квартира;
— оформленный бизнес-план пансионата;
— юрист, который подбирал участок и помогал с оформлением;
— новая жизнь, о которой Игорь не знал ничего.
Он всё это время пытался меня найти. Я иногда заходила в старый почтовый ящик на электронной почте — там лежали его письма:
«Мама, где ты? Мы волновались, ездили в полицию».
«Ты хоть дай знать, что ты жива».
«Мам, так нельзя».
Где-то через две недели тон поменялся:
«Ну хорошо, раз ты так решила. Но у нас своя жизнь. Мы не можем всё бросить».
Я читала и молчала.
Пансионат я назвала просто: «Дом Марии». В честь моей бабушки, которая в своё время жила в деревне одна, пока не упала и не сломала шейку бедра. Тогда не было ни денег, ни вариантов. Она тихо угасала в районной больнице, и это поселилось во мне, как заноза.
Строительство заняло время. Я вложила туда не только деньги, но и душу — выбирала плитку в ванных, кресла в холлах, краску для стен. Хотела, чтобы цвета были тёплыми, не больничными.
Мы набрали персонал: сиделок, медсестёр, поваров. Я сама стояла в столовой, пробуя суп и кашу.
— Здесь будут жить люди, у которых есть прошлое, — говорила я сотрудникам. — Не «бабушки и дедушки», а люди с именами. Относитесь к ним так.
Когда «Дом Марии» открылся, я почувствовала, как внутри что-то встало на место.
Я сняла анонимный статус: теперь у меня были договоры, рекламные буклеты, сайт.
И тогда же, спустя почти год после моего исчезновения, мне позвонил Игорь.
На новый номер.
— Мам? — голос у него был чужой, усталый. — Это ты?
— Да, Игорь, — ответила я. — Это я.
Молчание.
— Где ты? — наконец спросил он. — Мы… я…
— Я живу в своей квартире, — сказала я. — У меня всё хорошо.
— Почему ты ушла так?
Я вдохнула.
— Потому что не хотела ждать, пока меня отправят в пансионат, — ответила я прямо. — Хотела сама решать, где и как буду жить.
Он тяжело выдохнул.
— Я… наверное, заслужил, что ты так обиделась, — сказал он. — Но у меня сейчас… ситуация.
Вот оно.
— Что случилось? — спросила я, не уверенная, хочу ли знать.
— У Даши… осложнения после родов, — произнёс он. — Лидия Петровна упала, перелом. Ей нужен уход, а мы… у меня работа, двое детей… Мы ищем нормальный пансионат. Не тот ужас, который в интернете. Нам посоветовали один…
Он назвал адрес.
Адрес «Дома Марии».
Секунда — и я увидела эту картинку, будто со стороны: мой сын, который когда-то предлагал мне пансионат как удобное решение, теперь ищет «нормальный» дом для своей тёщи. И лучший вариант — мой.
— И что ты хочешь от меня? — спросила я.
— Я нашёл сайт, — сказал он. — Там внизу написано: «Учредитель — Марина Владимировна К.» Это ты?
Я улыбнулась.
— Я, — ответила.
— Мам… — он осёкся. — Можно мы приедем посмотреть?
— Конечно, — сказала я. — Как и все.
В день, когда Игорь привёз Лидию Петровну в «Дом Марии», я специально приехала туда заранее.
Сидела в кабинете, просматривая журналы, и слышала, как внизу гулко открылась входная дверь.
— Здравствуйте, — сказала администратор. — Вы по записи?
— Да, — голос Игоря дрогнул. — На просмотр.
— Проходите, пожалуйста. Учредитель сейчас подойдёт.
Я спустилась по лестнице.
И увидела их.
Игорь — постаревший, с седой прядью у виска, с потухшими глазами. Рядом — Лидия Петровна, в новом халате, с гордым профилем, но с палочкой. За ними — Даша, бледная, усталая, с младшим ребёнком на руках.
Когда Игорь увидел меня, его лицо исказилось от такого количества эмоций, что я даже не успела их разобрать.
— Мам… — выдохнул он.
— Здравствуйте, — сказала я официально. — Меня зовут Марина Владимировна. Я — учредитель «Дома Марии».
Администратор вежливо отступила.
Тишина повисла на секунду.
А потом Лидия Петровна, которая всегда говорила много и громко, неожиданно сжалась.
— Так это… это всё ты, Марина? — спросила она, глядя вокруг.
— Я, — кивнула я. — Пойдёмте, я покажу ваши будущие комнаты.
Мы шли по светлому коридору, и я рассказывала:
— Вот здесь у нас холл, можно смотреть телевизор, играть в шашки. Там — кухня, где можно самому/самой что-то приготовить. В саду — дорожки, лавочки, клумбы.
Лидия Петровна слушала, кивая.
— А можно будет мою машинку для вязания привезти? — тихо спросила она.
— Конечно, — ответила я. — Здесь каждому место найдётся.
Мы зашли в комнату: две кровати, каждый со своей тумбочкой, шкаф, маленький столик, окно в сад.
— Я думала, — призналась Лидия Петровна, — что меня сплавят в какую-нибудь палату. А тут… как в санатории.
Я улыбнулась.
— Это и есть санаторий, только без лжи, — сказала я.
Когда все формальности обсудили, Лидия Петровна с Дашей ушли на процедуры. Мы остались с Игорем вдвоём в маленьком кабинете.
— Мам, — начал он, потирая лоб. — Я… даже не знаю, с чего начать.
— Попробуй с «привет», — предложила я.
Он грустно усмехнулся.
— Привет, — сказал. — Ты… очень изменилась.
— Ты тоже, — ответила я.
Мы некоторое время молчали.
— Ты выиграла в лотерею? — спросил он вдруг. — Даша нашла какую-то статью про крупный выигрыш, имя не было, но…
— Да, — кивнула я. — Один раз в жизни мне повезло по-настоящему.
— И ты… ушла от нас.
— Я ушла не «от вас», — тихо сказала я. — Я ушла от раскладного дивана и фразы «надо было оставаться с папой».
Он закрыл глаза.
— Я был дураком.
Я не спорила.
— Ты был сыном, который в тот момент думал не головой, а чужими словами, — сказала я.
Он вздохнул.
— Я так привык, что ты… сама всегда справлялась. Что ты «потерпишь», «подождёшь». Что ты не уйдёшь.
— А я ушла, — напомнила я.
— И правильно сделала, — сказал он. — Если бы я тогда узнал, что ты выиграла, я бы… я не знаю, как бы себя повёл. Наверное, как Марина… — он осёкся, вспомнив, что перед ним тоже Марина. — Как Лидия Петровна.
Мы оба улыбнулись.
— Зачем ты мне всё это показала? — спросил он. — Могла бы просто отправить нас в любой другой дом.
— Потому что это не спектакль, — ответила я. — Это моя жизнь. И потому что ты должен увидеть, во что превратились мои «старость» и «пансионат», о которых ты тогда говорил.
Он кивнул, глядя на чистый холл через приоткрытую дверь.
— Мам, — сказал он наконец, — я не прошу, чтобы ты вернулась на диван. И не претендую на твои деньги. Я… хочу, чтобы ты хотя бы дала нам шанс быть в твоей жизни.
Я посмотрела на него. На того мальчишку, который когда-то плакал, разбив коленку, а теперь стоял передо мной похудевший, уставший, с двумя детьми и тёщей на руках.
— Шанс — это не подаренная квартира, — сказала я. — Это когда ты приезжаешь не только тогда, когда нуждаешься.
— Я понял, — кивнул он. — Мы… приедем в гости. В твой дом.
— В мой, — повторила я. — Не на диван.
Тем вечером я долго ходила по саду «Дома Марии». На лавочке сидела Лидия Петровна, рядом с ней — ещё одна женщина, обсуждали что-то, время от времени смеясь.
Я присела на соседнюю лавочку.
— Ты не сердишься на меня? — спросила меня Лидия Петровна после паузы.
— За что? — удивилась я.
— За то, что раньше у тебя не было комнаты, а у меня — будет?
Я посмотрела на неё внимательно.
— Я сержусь только на тех, кто решает за других, где им комфортно, — сказала я. — А ты от меня ничего не требовала.
Она кивнула.
— Спасибо, что не бросила, — тихо сказала она.
Я усмехнулась:
— Я вообще решила никого не бросать. Ни себя, ни других. Просто теперь у меня есть возможность.
Через неделю ко мне в квартиру пришли гости.
Игорь, Даша, Лиза и маленький Максимка в переноске.
Они стояли в прихожей, чуть смущённые.
— Проходите, — сказала я. — У меня есть нормальный диван. Но он — для гостей, а не для жизни.
Лиза тут же побежала на кухню:
— Ого, бабушка, у тебя тут настоящая кофемашина!
— И плита, на которой можно готовить всё, что пахнет, — добавила я.
Даша опустила глаза.
— Марина, — сказала она осторожно, — я… хочу попросить у тебя прощения.
— Присядь, — кивнула я. — Попьём чай сначала.
На столе дымился пирог, который я сама испекла утром, просто потому что хотела. На стене висела фотография — я, маленький Игорь и Сергей на берегу реки.
— Ты правда не хочешь… ну… «инвестировать» в Игоря? — вдруг спросила Даша. — Я понимаю, как это звучит, но…
Я улыбнулась.
— Я уже инвестировала, — ответила я. — В себя. И в «Дом Марии».
Игорь вмешался:
— Даш, хватит. Мама нам ничего не должна.
Я посмотрела на него и, впервые за долгое время, почувствовала не боль, а тихую благодарность.
В тот вечер мы долго разговаривали — о пустяках и о главном.
Я рассказала Лизе, как её папа в детстве боялся темноты и требовал ночник.
Игорь тихо смеялся и иногда вытирал глаза.
Да, раны не заживают от одного ужина. Да, сказочных «и жили они долго и счастливо» не бывает.
Но я знала точно одно: теперь у меня есть не только деньги, но и выбор.
Я могла бы купить десяток квартир, машины, поездки.
Но самым дорогим оказалось другое: возможность не жить больше на чьём-то диване — ни буквально, ни образно.
И возможность протянуть руку тем, кто сейчас в таком же положении, в каком была я.
Когда я в следующий раз пришла в «Дом Марии», одна из новых постоялиц сказала мне:
— Вы знаете, Марина Владимировна, когда сын предложил отправить меня в пансионат, я сильно обиделась. А здесь я чувствую себя не выброшенной, а нужной.
Я улыбнулась.
— Просто вам слегка повезло, — сказала я. — И мне когда-то тоже.
Власть, которая оказалась у меня в руках вместе с выигрышем, я могла потратить на то, чтобы держать кого-то внизу.
Я выбрала другое: поднять себя — и по дороге подставить плечо другим.
И когда ночью ложусь в свою собственную кровать, в своей собственной комнате, где можно хоть всю ночь держать окно открытым и пить чай с пирогом, я думаю только об одном:
Хорошо, что в тот день я купила тот билет.
И ещё лучше, что в ту ночь я ушла с дивана.
