Было 2:15 ночи, обычный будний вторник. Такой московский мороз, от которого сводит зубы. Я шла домой после двойной смены в Городской клинической больнице, еле волоча ноги. Меня зовут Александра, но все зовут Саша, и мои самые большие проблемы обычно — найти, где припарковаться, и вписаться в ипотечный платёж.
Ветер с реки пробивал мой тонкий халат и пуховик до костей. Хотелось только одного: добраться до съёмной однушки, закрыть дверь на все замки, включить обогреватель и на восемь часов выкинуть мир из головы.
Я свернула в переулок за Садовым — этот короткий путь отрезал минут десять. Я знала, что ночью туда лучше не соваться: алкаши, неприятные компании, редкие полупьяные тени. Но ноги уже гудели так, что мозг проиграл телу.
И тут я его увидела.
Кучка тряпья у кирпичной стены рядом с ржавым мусорным контейнером. Он лежал, свернувшись калачиком, дрожал так, что я слышала стук зубов метрах в десяти.
Первая реакция была стыдной и очень человеческой: пройти мимо. В Москве к таким сценам привыкаешь. Глаза сами перескакивают мимо, потому что, если всмотреться, придется признать: система не работает, а ты — не бог и не можешь её починить. Максимум, что можешь — правильно капать капельницы.
Я прошла мимо на два шага.
Потом заурчал живот. Я вспомнила, что в рюкзаке лежит горячий сэндвич, который я купила на обед, но так и не съела — нас как обычно накрыло «кодом красным», и до еды руки не дошли. Он был всё ещё завернут в фольгу, ещё тёплый.
Я остановилась. Ветер свистел в узком коридоре между домами, поднимая по снегу обрывки газет.
«Иди домой, Саша», — сказала одна половина меня. Другая уже снимала рюкзак.
— Эй, — негромко позвала я. Ответа не было.
Запах ударил в нос, когда я подошла ближе: сырость, старый пот, сверху — металлический оттенок крови.
— Мужчина, — сказала я громче и носком кроссовки легонько пнула его ботинок. — Вы живы?
Он вздрогнул так резко, будто его ударили. Рывком упёрся спиной в ледяную стену, сжался, как от удара. Поднял голову.
Глаза у него были не мутные и не стеклянные, как у тех, кто давно с собой покончил чем-то запрещённым. Ярко-голубые, живые — и до ужаса трезвые. Над левой бровью — свежая рваная рана, кровь уже успела схватиться тёмной коркой и стекала по щеке.
— Я не из полиции, — сказала я, стараясь говорить мягко. Присела на корточки, на всякий случай держа дистанцию: кто его знает, вдруг нож. — Я медсестра. У меня есть еда. Хотите?
Я достала сэндвич из фольги. Запах индейки и сыра показался нелепым в этом промёрзшем дворе. Протянула ему.
Он уставился на еду, потом на меня. Рука медленно вытянулась вперёд — грязная, потрескавшаяся от холода кожа, ободранные костяшки пальцев.
Я уже была уверена, что он схватит и вцепится зубами.
Но в полусантиметре от еды рука замерла. Он медленно отдёрнул её, сжал в кулак и прижал к груди.
Он посмотрел через плечо — на стопку мокрых картонных коробок за спиной. Потом снова на меня. В голубых глазах блеснули слёзы.
— Можно… — голос у него был хриплый, словно по горлу прошлись наждачкой. — Можно… отдать это моей дочке?
Я почувствовала, как что-то обрывается внутри.
— Кому? — глухо переспросила я.
Он не стал объяснять. Просто дрожащим пальцем указал на те самые коробки.
Я отодвинула верхнюю, потом ещё две.
В узкой нише между контейнером и стеной, на подстилке из старых газет, завернувшись в тонкое серебристое спасательное одеяло, лежала девочка лет шести. Грязная шапка, которой можно было бы укрыть двоих, почти закрывала лицо. Она крепко прижимала к себе плюшевого кролика. Глаза — огромные, молчаливые.
И она не дрожала. Это было страшнее всего.
— Господи… — я опустилась на колени, на ледяной бетон. — Она в сознании?
Потрогала ладонью щёку. Лёд.
— Она очень замёрзла, — прохрипел он. — Мы двое суток на ногах… Бежали…
— У неё гипотермия, — автоматически вслух сказала я. Голова включила режим работы, даже когда внутри всё уже кричало. — Её надо срочно в тёплое место. В приют. В больницу. Я из городской, это недалеко…
— Нет! — он рывком схватил моё запястье. Сила в пальцах была такая, будто он не двое суток по морозу бродил, а только что сошёл с ринга. — Никаких больниц. Никакой полиции. Нас вычислят по документам.
— Кто? — я попыталась освободить руку. — Кто вас ищет?
— Люди на чёрном внедорожнике, — прошипел он, взгляд метнулся к выезду из двора. — Они убили её мать. Думают, что флешка у нас. У нас её нет. Мы просто бежали, бежали…
Он начал сбивчиво дышать, почти захлёбываясь паникой.
— Ладно, — я попыталась говорить ровно. — Я не знаю, кто за вами гонится. Но девочка тут до утра не доживёт. На улице минус пятнадцать.
Он посмотрел на дочь, потом на меня. В этот момент я увидела, как у него что-то внутри ломается. Остатки воли жить для себя исчезли — осталась только одна задача: спасти её.
— Заберите её, — сказал он.
— Что?
— Заберите её к себе. Обогрейте. Накормите. Я… останусь здесь. Отвлеку их, если приедут.
— Я не могу просто так забрать чужого ребёнка! — вырвалось у меня.
— Пожалуйста! — он вцепился в воротник моей куртки. — Её зовут Соня. Ей нельзя орехи. Пожалуйста. Просто заберите её.
И именно в этот момент, в 2:20 ночи, где-то у въезда во двор послышался хруст шин по снегу.
Свет фар скользнул по кирпичной стене. Тяжёлый дизельный двигатель глухо урчал. К чёрному проёму двора подъехал большой чёрный внедорожник с тонированными стёклами.
Мужчина застыл. Резко толкнул меня вниз, за контейнер.
Губами, не издавая ни звука, сказал:
«Они здесь».
Он выпрямился, заслоняя нас собой. А я вжималась в холодный бетон, прижимая к себе лёгкое, почти невесомое тело девочки, и понимала только одно: мои обычные ночные страхи — ипотека, смены, недосып — закончились ровно в тот момент, когда я пнула чужой грязный ботинок.
Дальше начался другой мир.
Я не знала тогда, что через час буду бежать по ночной Москве с этим ребёнком на руках, под шорох пуль. Что у меня в кармане окажется чёрная пластиковая карта, за которую убили её мать. Что этим людям будет абсолютно всё равно, кто я такая — медсестра ли, гражданка, просто случайный человек.
Им нужен будет только код на этой карте. И кровь девочки, у которой на руке татуировка вместо имени.
И что одна фраза, произнесённая почти беззвучно на промёрзшем дворе — «Отдай… отдай это моей дочке» — перевернёт не только мою жизнь, но и чужую корпорацию, и очень высокие кабинеты.
…В ту секунду, когда водитель внедорожника заглушил мотор, я ещё могла сделать вид, что всё это не про меня. Встать, уйти, сказать себе, что «не моя война».
Но Соня вцепилась в моего кролика так же, как я — в её холодные пальцы.
И выбора уже не было.
