Питерский дождь живёт по своим законам. Это не южный ливень стеной и не среднерусский ливень с громом, а тихий, упрямый, въедливый шёпот, который не столько льётся, сколько уговаривает. На восьмом году нашего брака дождь стал привычным фоном вечеров. В водосточных трубах у нашего старого двухквартирного дома на Петроградке журчала своя ритмика, и Марк как-то шутил, что это чистый размер четыре четверти. Я вешала свои мокрые после смены халаты на спинку стула, пока он разогревал в микроволновке вчерашнюю гречку с котлетами. На подоконнике перед окном у нас разрослись целые джунгли из фикусов и суккулентов, на столешнице пузатилась банка с закваской для хлеба, а к холодильнику был прицеплен магнит с телефоном нашей поликлиники, где рядом значились два имени, как одна маленькая общая жизнь: «Марк + Анна. Профосмотр — весна/осень».
Жизнь в браке была какое-то время похожа на тихо отрепетированную хореографию. Маленькие, тёплые ритуалы: Марк, который подкладывал мне в сумку кусочек чёрного шоколада на ночные смены; мои записки в его ноутбуке перед важными презентациями; то, как мы растягивали одну курицу-гриль из супермаркета на три ужина, потому что экономить «вместе» казалось общим планом на будущее. Петербург тоже жил своим размеренным ритмом: гудели трамваи, в кофейнях варили бесконечный эспрессо, в ближайшей «Пятёрочке» кассирша спрашивала, как дела, с таким сочувствием, будто мы с ней давно знакомы. Мы спорили про велодорожки и раздельный сбор мусора. Мы строили дом.
А потом была Лена. Моя младшая сестра всегда была как комета, за которой я не бежала — просто наблюдала. На всех семейных фото она сияла. Не красавица в классическом смысле, но светилась так, что ты чувствовал себя и приглашённым, и затенённым одновременно. В нашем родительском доме в пригороде под Питером я была «ответственной»: отличницей, первой пошедшей на подработку в местную кондитерскую, трезвым водителем на выпускном. Лена парила. Она забывала про школьные проекты, но выезжала за счёт импровизации и улыбки. Наши родители, оба учителя, вроде бы не хотели никого выделять, но всё равно говорили с ней как-то мягче; даже вздохи у них для Лены были с другой интонацией.
— Твоя сестра, — говорила мама, одновременно восхищаясь и раздражаясь, — входит в комнату — и вся посуда поворачивается посмотреть.
Я научилась накрывать на стол, не глядя на ложки.
Когда Лена переехала в Петербург работать в небольшое маркетинговое агентство, казалось, город подстраивается под неё. Она легко перескакивала из одного модного района в другой — то на Васильевский, то на Петроградку, — появлялась на новосельях в лёгких платьях и кожаной куртке даже тогда, когда все остальные уже давно достали из шкафов пуховики. Она заглядывала к нам на ужин с пирогом, у которого корочка была такой идеальной, что вызывала уважение.
Марк Лене нравился. Да и всем она нравилась. Он расспрашивал её о клиентах — крафтовых пивоварнях, новом кафе с авторским мороженым, где был вкус с чёрным перцем и лавандой, ради которого люди стояли в очереди. Лена рассказывала так, что город начинал казаться живым собеседником.
Сначала я ничего не замечала. Если бы кто-то тогда подошёл и предупредил меня, я бы рассмеялась. Некоторые беды просто не готовы войти, пока сами не выломают дверь.
Первые тревожные сигналы были едва заметны. Ещё один бокал вина, хотя Марк обычно останавливался после первого. Лёгкая пауза перед тем, как ответить на сообщение, — взгляд мелькал в сторону кухни, где телефон лежал экраном вниз. Шутка, которую он рассказал, но она была не его. Сдвиг в тембре смеха — мелочь, на которую замечаешь и отмахиваешься: «устал, бывает». Уставали мы все. Я работала медсестрой в городской больнице, красный кирпич которой я знала лучше, чем собственное лицо. Марк всё чаще ездил в командировки — то в Москву, то в Казань — по совещаниям, где фломастеры на флипчартах пахли амбициями.
Однажды поздней весной микроволновка гудела, останавливалась и снова гудела — какой-то сбившийся ритм, будто у неё было своё сердце. Я всё ещё была в форменных штанах и футболке, плечи в мокрых крапинах от бестолкового питерского дождика, который всё равно умудрялся промочить до костей. Банка с закваской тихо булькала на столе. Ноги болели от привычной послесменной тяжести, но это была усталость со знаком «сделано».
Марк стоял на кухне, упершись руками в столешницу, как человек, который пытается остановить землетрясение.
— Нам надо поговорить, — сказал он, и эти четыре слова повисли в воздухе как хищник.
У меня профессиональный взгляд медсестры — я всегда замечаю то, к чему другие отворачиваются: оттенок ногтей, частоту кашля, дрожь губ. У Марка руки были чересчур спокойны. Я поняла: решение уже принято.
— Хорошо, — сказала я. — Давай.
Он сказал, что хочет развода. Слово прозвучало сухо, почти по-медицински — как диагноз без надежды на ремиссию. Чистый, резкий удар по клавише, без украшений.
Я сглотнула, кивнула. Моё внешнее спокойствие не имело никакого отношения к согласию.
Потом он сказал второе: он влюблён в мою сестру.
Холодильник щёлкнул реле. Микроволновка пискнула и погасла. За стенкой в соседней квартире кто-то кашлянул — тот самый последовательный кашель человека, который курит и делает вид, что нет. Дождь продолжал мерно стучать в стекло.
— Я хочу на ней жениться, — сказал Марк и чуть дернул уголком губ, будто заранее понимая, что сейчас разрушит всё.
Мгновения растянулись. Мне показалось, что тело вышло из кухни, оставив одну голову — наблюдать за каждым предметом: за углом ножа в подставке, за каплей, застывшей на краю крана.
— Понятно, — ответила я. — Я тебя услышала.
Откуда-то во мне нашлась мягкость спросить:
— Она знает, что ты сейчас мне это говоришь?
Мне нужно было понять хотя бы одно: это был заговор двоих или его одиночная сдача?
Он кивнул:
— Мы… говорили. Мы не хотели, чтобы так получилось…
Смысл — роскошь для тех, кого не режут по живому.
Родители отреагировали так, будто мир переписал им карту. Мама пыталась утешать:
— Ну… хотя бы человек проверенный, всё в семье…
Предложение упало, как толчок в спину. Папа, обычно молчаливый, забеспокоился:
— Тебе не надо сейчас ничего решать. Поживи пока у нас. Мы поговорим с Леной. Мы… как-нибудь разрулим.
Их «разрулить» всегда означало убрать руку от горячего и сделать вид, что его нет.
Я собирала вещи тихо. Подписывала коробки малярным скотчем, забирала только то, что было действительно моим: книги, любимую сколотую кружку, плед, связанный бабушкой, похожий на карту звёздного неба, которую я в детстве выучила наизусть. Нашла однокомнатную-«хрущёвку» недалеко от парка; вечером туда падал тёплый свет, и можно было слышать, как сосед сверху включает воду. Хозяин — вдовец — держал подъезд в идеальной чистоте; каждый шаг отдавался эхом.
Я подала заявление на развод, собрала справки, сидела в коридоре мирового суда среди таких же истцов с папками. Канцелярская речь российского законодателя была одновременно сухой и равнодушной. Пункты и подпункты держали мои руки занятыми. Женщина в окошке оказалась настолько по-человечески доброй, что мне захотелось заплакать прямо на её стекло.
Я не устроила сцен. Не поцарапала Марку машину. Не позвонила Лене. Пропустила их свадьбу. Когда через несколько месяцев пришло приглашение — белая открытка с завитушками и аккуратным Ленкиным почерком, — я засунула её в ящик. Потом мама между делом сообщила, что они расписались где-то под Питером, на природе, под аркой из эвкалипта и эустомы, и «клялись друг другу так трогательно, что все плакали».
В первую ночь в новой квартире я спала на полу — матрас задержали. Соседи ругались через стену из-за мусора. Я лежала, смотрела в окно и слушала дождь.
Квартира показала мне мой собственный вес. Матрас всё-таки привезли, что-то кривое из ИКЕА, но я собрала его сама, упрямо, с одним шуруповёртом и огромной злостью. Повесила над диваном старую карту Ленинградской области — напоминание, что место иногда держит лучше, чем люди. Книги поставила не по жанрам, а по настроению: детские рядом с медицинской этикой, стихи рядом с книгами о горе. Я теперь читала не подряд, а как вздумается, по запросу души.
Тишина заняла в квартире законное место. В выходные она ходила со мной из комнаты в комнату, как кошка, которая вроде бы не твоя, но живёт у тебя. Я выучила скрип каждой доски, гул батареи, время, когда наверху включали душ. Купила на подоконник цветок и не дала ему погибнуть. Вместо закваски завела банку с солёными огурцами. Когда плакала, это был не крик облегчения, а сдержанный, почти физический процесс: телу проще протечь, чем взорваться.
В больнице коридоры светились холодными лампами, превращая всех в одинаково усталых. Пропуск пищал на турникете с той самой уверенностью, которую я одновременно уважала и ненавидела. Я брала столько смен, сколько выдерживало тело. Владикавказ или Владивосток — неважно: медсестринская рутина в России похожа везде. Листы с назначениями размножались до такой степени, что буквы сливались. Родственники пациентов приносили шоколадки и кофе, как святыни. Это держало меня в тонусе. Заставляло вставать. Люди любят представлять медсестёр ангелами, а на самом деле мы инженеры: строим маленькие мосты милосердия. Я мерила это милосердие так же, как дозы лекарств — аккуратно, по весу.
После двенадцатичасовой смены наступает особая тишина — как будто врач выписал ей рецепт. Я возвращалась домой, валялась без сил, просыпалась, варила крепчайший кофе и сидела на полу, прислонясь к дивану, с кружкой в руках. На телевизоре включала видео с камином — ненастоящий огонь лучше, чем никакого. В субботу — рынок, стирка, звонок маме, на который я иногда нарочно не отвечала: её голос мгновенно включал в голове все лампочки.
Подруги пытались меня вытянуть. Наши — это клан. Роза, которая смеялась так, что звенели стойки с капельницами, стояла со мной у шкафа с лекарствами и говорила:
— Тебе нужен вечер плохого караоке и ещё худших коктейлей.
Я кивала, понимая, что единственная мелодия, на которую я сейчас способна, — это жужжание холодильника. Линда, старшая медсестра, оставляла мне в шкафчике стикеры: «Не обязательно прощать, чтобы сердце не зачерствело». Люди вешают на тебя фразы, когда не знают, куда деть руки.
Свидания стали похожи на поход в магазин без списка: вроде голодна, но всё раздражает. Меня сводили с айтишником, который сорок минут говорил про блокчейн и ни разу не спросил, чем занимаюсь я. С учителем, который смешил меня, а потом признался, что детей не хочет — ответ на вопрос, который я ещё даже не успела себе задать честно. В основном я отказывалась. Рана вроде зарубцевалась, но ныла при каждом лишнем движении.
Когда я поняла, что беременна, был конец июня; город делал вид, что умеет в лето без тумана. Две недели задержки меня не удивили — цикл с развода жил сам по себе. Тест купила по дороге домой, заодно бросив в корзину хлеб и молоко. В аптеке за прилавком сидела девушка с такими ресницами, что им впору было отдельное ИП. Она протянула мне чек с идеальной, выученной улыбкой, и на секунду мне показалось, что незнакомка меня отпускает.
Две полоски. Яркие, отчётливые. Инструкция лежала у меня на коленях, как выцветший флаг. Я сидела на краю ванны, смотрела на плитку и думала, что швы пора бы отмыть щёткой. Параллельно в голове летели другие цифры: шансы, сроки, последствия. Примерные даты складывались в не самый аккуратный пазл: зачатие — где-то между «мы уже всё решили» и «мы ещё живём под одной крышей». Миру всегда хочется знать: как долго ты знала, что собиралась делать, что «должна была» сделать раньше. Я уже устала писать чужим комфортным голосом.
Я не позвонила Марку. Не позвонила Лене. Позвонила Розе. Она пришла с курицей-гриль, лимонами и пакетом всякой ерунды, поставила курицу в центр стола, как тяжёлую планету, и просто села рядом. Не убеждала. Не благословляла. Смотрела на меня так, как мы смотрим на монитор в палате: внимательно, но не панически.
Я решила оставить ребёнка. Это было одновременно акт веры, упрямства, любви и какого-то странного предчувствия. Не оставить — казалось бы, стереть из жизни послание, которое я только начала понимать. Я оставила его тихо, проходя все УЗИ, анализы и очереди, как автомат, — но под кожей у меня уже росла целая Вселенная. В поликлинике меня воспринимали как очередную будущую мать, которая слишком хорошо понимает, что написано в карточке. Я пряталась в безликой статистике.
Осенью Лена прислала фото: они с Марком в каком-то загородном комплексе среди тыкв, он обнимает её за талию, она улыбалась так, будто мир только что доверил ему свои запасы. Я не ответила. Родители всё ещё пытались «всех понять». Мама говорила:
— Мы просто хотим, чтобы всем было хорошо…
А я думала, что «всем» — это категория, которой в реальности не существует.
Сына я родила в конце февраля, в утро, которое сначала обещало снег, а потом снова сдалось дождю. Рожала в той же больнице, где работала. Коллеги вели себя профессионально и ласково, без сюсюканья — за это я была особенно благодарна. Он кричал как скрипучая дверца — звонко и безапелляционно. Когда мне его приложили к груди, он пах металлом, молоком и чуть-чуть больницей. Волосы у него были светлые, кулачки крепкие. Я смотрела на него и чувствовала, как моя жизнь встаёт с дивана, выходит в соседнюю комнату, оборачивается и говорит: «Ну что, идём?»
Я назвала его Яков. Имя показалось мне прочным, как мост. В ближайшие дни я училась новой арифметике: граммы, часы между кормлениями, количество подгузников. Новая география: люлька у окна, диван, на котором можно кормить, не ломая спину, ящик с крошечными бодиками.
Никто о нём не знал, кроме тех, кому я сама разрешила. Я прожила четыре года с тупой, глухой болью. Это не была боль. Это была новая планета. Я охраняла её, как дипломат — кейс с цепочкой. Никаких постов, никаких «смотрите, кого я родила». Маме, когда она звонила, я говорила, что у меня всё в порядке. Когда она спрашивала: «Я могу его увидеть?», — я отвечала: «Пока нет». Защита иногда выглядит жестокой, но именно она оставляет кровь где ей и надо — внутри.
Мы с Яшей выстроили свой режим. Да, младенцы — хаос, но и удивительная предсказуемость: голод, сон, моменты бодрствования, когда глаза как витражи. Петербург вокруг нас жил как всегда: возвращались уличные музыканты, возле метро раздавали листовки, на Невском опять открыли очередной кофе-to-go. Я крепила сына в переноску, он утыкался носом мне в грудь, слушал сердце, и я устало, но счастливо таскала этот маленький тёплый груз по городу. По субботам мы ходили на рынок, чтобы помнить, что помидоры и сыр существуют не только в отделении.
В тот осенний день рынок был особенно шумным. Прилавки ломились от мёда, яблок, свежей выпечки. Люди толкались, спорили о сортах сыра и качестве квашеной капусты. Яков, в вязаной шапочке и большом свитере, держал в руках свою любимую пластмассовую машинку, иногда ударяя ею мне по бедру. Мы купили пакет яблок, пару баночек с мёдом, пару булочек на вечер.
— Аня? — голос, который когда-то жил у меня под кожей, нашёл меня между ящиками с картошкой и лотком с домашней бужениной.
Я обернулась. Это было похоже на фокус, который ненавидишь: монета, вытащенная из-за уха, а на ней — твоё прошлое.
Передо мной стоял Марк. За руку он держал Лену так, как держат, когда хотят продемонстрировать единство. У него появилась лёгкая щетина — попытка примерить на себя новый образ. У Лены волосы стали короче, гладкое каре подчёркивало острый подбородок. На секунду шум рынка исчез.
— Привет, — сказала я. Не уверена до сих пор, было ли моё «привет» ровным потому, что я держалась, или потому, что внутри уже не было сил для новых падений.
Марк смотрел не на меня. Он смотрел на Яшу, который выглянул из-за моей ноги, сжимая машинку так, словно в ней была вся опора мира. Свет упал ему на волосы; на секунду я увидела того самого студента, с которым познакомилась когда-то в общежитии.
Лицо Марка побелело. Кровь ушла так быстро, что под кожей проступил мальчишка. Челюсть напряглась, словно он готовился к удару, который сам себе нанёс. Я поймала в себе короткий, злой, ни на что не годный всплеск удовлетворения.
— Кто это? — голос у него дрогнул. — Кто этот мальчик?
Тело знает быстрее, чем мозг. Сначала ноги, потом сердце. У меня в голове мелькнула мысль соврать, отвернуться, сказать: «Не твоё дело». Я устала от уклонений.
— Это мой сын, — спокойно ответила я.
Лена хрипло, нервно рассмеялась, звонко, как дверной колокольчик в дорогом магазине.
— Твой сын, — повторила она, будто пробуя слова на вкус. — Какая неожиданность.
Марк не смеялся. Его взгляд бегал по лицу Якова, как пальцы по шрифту Брайля: рот, серьёзный взгляд, привычка немного поднимать левую бровь, ямочка, которая появлялась, когда он улыбался сбоку. Семейные черты внезапно собрались в чужом, но очень своём лице.
— Аня, — хрипло сказал он, — он… мой?
Лена резко повернулась к нему:
— «Твой»? Ты что имеешь в виду «твой»?
Яков почувствовал напряжение и крепче вцепился в мой рукав.
— Мам, — сказал он тихо.
— Да, — ответила я. — Он твой сын.
Лена вскинула руку ко рту. Люди вокруг замедлили шаг: кто-то делал вид, что выбирает картошку, кто-то просто откровенно смотрел. Я сосредоточилась только на Марке.
— Ты ушёл от меня, — спокойно, почти шёпотом сказала я. — А потом я узнала, что беременна. Я не сказала тебе, потому что ты уже выбрал её. Я не собиралась тащить ребёнка в ваш цирк.
Лена толкнула Марка в плечо, будто пыталась столкнуть его с места, где он стоял. Вокруг всё было по-русски абсурдно: бабка с семечками, запах копчёной рыбы, мужики с пакетами, мимо которых шёл наш маленький семейный апокалипсис. Никто не вмешивался — законы мы нарушали не уголовные, а человеческие.
Яков поёрзал. Я присела, поцеловала его в макушку.
— Не подходи к нему, — сказала я уже вслух, видя, как Марк рефлекторно делает шаг вперёд. Его руки повисли в воздухе между «хочу» и «нельзя». — Это не кино. Ты не можешь просто появиться с виноватым лицом, назвать себя отцом — и всё чудесным образом исправится.
Он сглотнул. Глаза у него были полные слёз — как и раньше; он всегда был из тех, кто красиво плачет, и в этом была особенная несправедливость.
— Пожалуйста, — прошептал он. — Аня, пожалуйста…
Лена стояла уже в стороне, сжала ремешок сумки так, что побелели пальцы.
— Ты знал? — требовательно спросила она. — Ты знал и мне не сказал? У тебя ребёнок, а я… — дальше она перешла на тень шепота, и я отвела взгляд. Пусть их громкие слова останутся между ними.
Я повернулась к Марку:
— Это твоя жизнь, твои решения. Но мой ребёнок — это мои решения.
Я развернулась и пошла к выходу с рынка. Яков прижался ко мне, пакет с яблоками резал пальцы. Машинка больно стучала по бедру. Я слышала, как Марк что-то кричит мне вслед, но не разбирала слов — не потому, что не могла, а потому, что больше не хотела.
Но история на этом не закончилась. Она только сменила главу.
Он не исчез. Появлялся не как маньяк из сериалов, не так, чтобы можно было вызвать участкового, а как человек, который изо всех сил пытается сделать своё раскаяние видимым. Иногда я замечала его у подъезда — он стоял на расстоянии, руки в карманах, не подходил. Пару раз увидела издалека возле садика, когда приводила или забирала Яшу. Он не заходил, не пересекал калитку. Просто ждал.
— Пожалуйста, — говорил он каждый раз, когда мы сталкивались поближе. — Дай мне шанс хотя бы познакомиться с ним.
Я отвечала «нет». Коротко, без объяснений. Написала одно сообщение: «Не подходи к саду. Не приходите к больнице. Если будешь давить — поговорим через адвокатов». Он ответил: «Понял. Не буду. Но я всё равно буду ждать, пока ты сама захочешь поговорить».
Письма стали приходить в почтовый ящик — сложенные пополам листы, на которых он аккуратным, немного чужим почерком пытался объяснить то, что, по большому счёту, нельзя объяснить. Приходили и сообщения на почту, и редкие голосовые, в которых он просил только одного: «Разреши мне быть рядом с ним. Не с тобой — с ним».
Однажды поздно вечером, когда Яков уже спал, я стояла у раковины, мыла кружку и держала в другой руке очередное письмо. В квартире было тихо: только холодильник тихо гудел и где-то внизу хлопала подъездная дверь. Мама недавно сказала по телефону:
— Лена от него ушла. Говорит, что не может смотреть на него — он всё время как будто не с ней, а где-то ещё. Она говорит, что этот ребёнок — доказательство, что он никогда её по-настоящему не любил…
Потом мама сразу же добавила:
— Прости, я, наверное, зря тебе это говорю. Просто… это всё так сложно.
Я выключила воду, положила письмо на стол и смотрела на него так, как смотрят на человека, который уже однажды выстрелил. Внутри боролись два голоса. Один шипел: «Он сделал свой выбор. Пусть живёт с этим». Другой тихо спрашивал: «А что ты скажешь Яше, когда он через пару лет начнёт задавать вопросы?»
Я подумала о своих маленьких пациентах, которые сидели в коридорах, пока взрослые выясняли отношения. Они всегда знали больше, чем казалось, и чувствовали ложь как температуру. Я не хотела, чтобы мой сын рождался из чужих ошибок и жил ещё и в чужой лжи.
Я позвонила адвокату. Мы долго обсуждали: как можно дать шанс и при этом защитить себя и ребёнка. В итоге я согласилась на минимум: официальное установление отцовства, алименты по закону и встреча в парке раз в неделю, в моём присутствии, в светлое время суток. Никаких «заберу на выходные», никаких «поживу у нас недельку». Он согласился на всё без споров.
Первая встреча была в ближайшем парке. На детской площадке кричали дети, родители сидели по периметру на лавочках, кто-то пил кофе из картонных стаканчиков. Я сидела на краю лавочки, Яков держался за мой рукав.
Марк подошёл осторожно, остановился в паре метров.
— Привет, — сказал он.
Он не бросился обнимать, не опускался театрально на колени. Просто стоял и ждал.
Яков прижался ко мне ещё сильнее.
— Смотри, какая у тебя классная машинка, — тихо сказал Марк, опускаясь на корточки, но не приближаясь. — Можно посмотреть издалека?
Яша посмотрел сначала на меня. Я кивнула. Марк аккуратно взял машинку, повертел в руках, вернул обратно.
— Хочешь на качели? — спросил он уже у Якова.
Тот снова посмотрел на меня, потом тихо сказал:
— Хочу.
Мы пошли к качелям. Марк качал его осторожно, не слишком высоко. Я сидела рядом и видела, как у него дрожат руки. Но он держался. Не пытался схватить, прижать, назвать «мой мальчик». Только иногда выдыхал так, будто воздух стоил больших усилий.
Он не пропустил ни одной встречи. Дождь — приходил в непромокаемой куртке, стоял под зонтом, всё равно промокал до нитки. Жара — приносил воду и кепку для Яши. Прятал свои ошибки за повседневностью. Не спрашивал меня ни о чём, что выходило за рамки ребёнка: как моя личная жизнь, как дела у Лены. Иногда только тихо интересовался:
— Он сейчас много болеет? А в саду ему нравится?
Я отвечала коротко, без лишних подробностей.
Постепенно Яков стал его не бояться. Потом — ждать. Он стал рассказывать Марку, что у него в садике появился друг, что он научился сам надевать ботинки, что ненавидит манную кашу. Марк слушал каждую мелочь так, как будто это новости государственного масштаба.
Я смотрела на их двоих и чувствовала странную смесь злости и облегчения. Злости — за всё, что было. Облегчения — потому что мой сын получал отцовскую руку, пусть и запоздалую.
Прошло несколько месяцев. Мы уже почти привыкли к субботам в парке. Я даже иногда ловила себя на том, что говорю: «Мы» — когда речь заходила о детских делах: «Мы решили записать его на футбол», «Мы думаем насчёт логопеда». Это «мы» включало Марка, но не возвращало его в мою жизнь. Оно относилось к одному конкретному человеку — к Якову.
Иногда ночью, когда Яша сопел у себя в комнате, я лежала и думала: смогла ли я простить? Нет. Но жить научилась. Я не собиралась возвращаться в ту семью, которая в своё время выбрала не меня. Но я могла дать сыну то, чего не смогла получить сама: честную картину.
Годы шли. Яков рос. В пять лет он спросил:
— Мам, а почему папа живёт отдельно?
Я задержала дыхание, а потом ответила:
— Потому что взрослые иногда делают друг другу больно, и после этого им лучше жить в разных домах. Но это не имеет никакого отношения к тебе. Мы с папой оба тебя любим.
— А он сделал тебе больно? — уточнил он.
— Да, — честно сказала я. — Но теперь он старается делать хорошо тебе.
Он задумался, потом кивнул. Дети умеют принимать простую правду гораздо легче, чем взрослые.
Однажды осенью Марк предложил:
— Может, сводим его в зоопарк? Не только на площадку.
Я повесила трубку, долго смотрела в окно. Согласилась. Мы втроём ходили по дорожкам, Яша восклицал при виде тигра, лип к стеклу возле моржей. Марк нёс рюкзак с бутербродами и соком, иногда ловил мой взгляд, но не пытался вернуть то, чего уже не было.
Когда Яков заснул в машине по дороге домой, я на пару минут выключила двигатель, просто сидела в тишине. В голове всплыли фразы, которые я говорила себе в самые тяжёлые дни: «Я одна», «У меня никого нет». Теперь это уже было не так. У меня был сын и какая-никакая, но команда людей вокруг него. В том числе — этот мужчина, который однажды бросил меня, а теперь каждую неделю приходил на площадку, как на работу, — только на работу над собой.
Мы ни разу не вернулись к разговору о Лене. Я знала лишь со слов мамы, что она сейчас живёт одна, иногда меняет города, работает удалённо. Пару раз она присылала для Яков игрушки по почте. Я не запрещала, просто говорила:
— Это тебе от тёти Лены.
Когда он однажды спросил:
— А почему тётя Лена к нам не приходит?
я ответила просто:
— Потому что взрослым иногда стыдно. Но это тоже не про тебя.
Ровно через четыре года после того осеннего рынка мы вдвоём с Яковым как-то вечером возвращались с футбольной тренировки. Он болтал, подпрыгивал, показывал, как делал передачу. На лестничной площадке нас ждал Марк.
— Я тут недолго, — сразу сказал он, видя, как я напряглась. — Просто хотел отдать вам кое-что и не тревожить в другое время.
Он протянул конверт. Внутри было постановление суда об официальном признании отцовства, квитанции об алиментах и ещё один лист, написанный от руки. Там не было ни слова «прости». Там было: «Спасибо, что позволила мне быть рядом с ним. И спасибо, что не сделала из меня чудовище в его глазах. Я это не заслужил, но очень ценю».
Я стояла в подъезде со всем этим в руках и вдруг почувствовала, как меня накрывает не боль, а какая-то тихая, усталая волна. Нечто вроде мира, который не нужно зарабатывать и никому доказывать.
Я не сказала громких слов. Только кивнула.
— Заберёшь его в субботу в парк? — спросила.
— Конечно, — ответил он.
Яков внизу уже возился с замком, ждал меня. Я спустилась, взъерошила ему волосы.
— Поехали домой, мужик, — сказала. — У нас пельмени остывают.
Он улыбнулся и крепко взял меня за руку.
Прошлое не ушло и не стерлось. Но оно перестало руководить каждой моей мыслью. Марк навсегда останется человеком, который причинил мне боль. И в то же время — отцом моего сына. Это не взаимоисключающие понятия, как я раньше думала.
Иногда вечером, когда Яков уже спит, я сажусь к окну, слушаю, как по подоконнику стучит тот самый питерский дождь, и понимаю: жизнь не обязана быть справедливой, но иногда она всё же даёт второй шанс. Не нам — нашим детям.
И ради этого шанса стоит удержать себя от мести, от желания переписать чужую роль. Пусть каждый останется тем, кто он есть. А я останусь рядом со своим сыном — тем человеком, за спиной у которого он может спрятаться, если мир вдруг снова решит пошатнуться.
