Самолёт выруливал на взлётную полосу, и сквозь маленькое иллюминаторное стекло было видно блёклое московское небо — низкое, серое, с редкими просветами, через которые пробивалось солнце. Было раннее утро поздней осени: та самая пора, когда город ещё не завален снегом, но уже промозгло до костей.
Анна сидела у окна, поправляя ремень безопасности, и машинально гладила ладонью округлившийся живот под свободным свитером. Рядом с ней на сиденье лежала сложенная вчетверо флисовая кофточка — та, в которой она собиралась выходить из самолёта, чтобы не продрогнуть на трапе. Она летела из Москвы на юг, к морю, — по настоянию врача и бабушки: «Тебе надо сменить обстановку, воздух, нервы успокоить… Ребёнок всё чувствует».
Она и сама знала, что ребёнок чувствует — слишком многое. Ночами он начинал толкаться всякий раз, когда Анна, уставившись в потолок, вспоминала похоронное письмо, пустой гроб, военкома с заученно-скорбным голосом. Она сжималась в комок под одеялом, а внутри, наоборот, всё распирало — от боли и от странного упрямого чувства, что это всё какая-то ошибка.
Вот и сейчас, пока самолёт лениво полз к началу полосы, ребёнок чуть шевельнулся, будто прислушиваясь к гулу двигателей. Анна постаралась дышать ровнее.
Рядом на соседнем сиденье устроилась пожилая женщина в платке, уже успевшая по-матерински спросить, на каком сроке Анна, и вздохнуть: «Ох, одна, без мужа, тяжело тебе, доченька…» Анна вежливо кивнула и отвернулась к иллюминатору, пряча глаза. Объяснять, что у неё есть муж, просто он числится погибшим, сил не было.
Самолёт наконец остановился, замер на секунду, словно беря разгон, и резко рванул вперёд. Пассажиры невольно вжались в спинки кресел. Анна закрыла глаза, чувствуя, как тяжесть придавливает к сиденью, а потом — привычное лёгкое проваливание, когда колёса отрываются от земли.
Когда свет «пристегните ремни» погас, по салону пошёл шорох — люди доставали телефоны, кто-то уже включал кино, кто-то в наушниках прикрыл глаза. Анна сделала глоток воды из бутылки, которую выдали перед взлётом, и попыталась устроиться поудобнее.
И тут началось.
Сначала это была едва заметная дрожь — лёгкий удар в спинку её кресла. Она решила, что ей показалось: может, сосед позади нечаянно задел коленом. Но через несколько секунд удар повторился. Потом ещё. И ещё.
Тук.
Пауза.
Тук. Тук.
У Анны напряглись плечи. Она попробовала откинуться вперёд, чтобы спинка кресла не касалась ничьих ног. Через минуту — ещё пара толчков, на этот раз чуть сильнее, будто кто-то нервно подёргивал ногой, не замечая, что упирается в чужое место.
«Спокойно, — сказала она себе. — Люди разные бывают. Может, он не чувствует. Сейчас повернёшься, спокойно скажешь…»
Но толчки становились всё более навязчивыми. Ей казалось, что на них уже начали оборачиваться соседи. С той стороны прохода мужчина с газетой поднял взгляд, снова вернулся к тексту, пожала плечами стюардесса, проходя мимо.
Анна представила, как это выглядит со стороны: беременная женщина, которую кто-то бесцеремонно дёргает за спинку кресла, и она молчит. Внутри неприятно шевельнулось чувство унижения.
Она глубоко вдохнула, сдвинула брови и, не поворачиваясь, сказала достаточно громко, чтобы её услышали:
— Извините, не могли бы вы перестать трясти моё сиденье?
Толчки сразу прекратились, но в следующее мгновение она ощутила, как по спинке кресла ещё раз, уже осторожнее, скользнул чей-то ботинок, будто человек сзади отодвинул ноги и привстал.
Анна не выдержала и обернулась.
За её спиной сидел парень в камуфляжной форме, с коротко стрижеными висками, серо-зелёным беретом на коленях. На его ладонях выступали белые мозоли от оружейного ремня, на груди поблёскивал значок части. Нога действительно дёргалась — привычка, видимо, вытянутая из окопов и блок-постов, где никто не жалуется на стук по спинке.
Он поднял голову — и их взгляды встретились.
Тот миг растянулся, словно резиновый: секунды стали вязкими, как сироп. Анна почувствовала, как у неё холодеют пальцы, но одновременно к горлу подступает жар.
Лицо. Это лицо она знала до каждой линии, до маленького шрама у брови, который поставила ему ещё в школе, забыв вовремя убрать локоть со стола. Тот же излом губ, та же упрямая ямочка на подбородке, тот же взгляд, в котором всегда были и ирония, и какое-то странное, взрослое спокойствие.
Невозможно.
— Ты… — выдохнула она, чувствуя, как перехватывает дыхание. Голос дрогнул, будто она не говорила, а падала с высоты. — Ты…
Он чуть улыбнулся — виновато, почти по-детски, как тогда, когда опоздал на выпускной, потому что помогал соседке донести тяжелые сумки.
Между ними повисло густое, осязаемое молчание. В нём было всё: похоронка, безымянная могила, ночи, когда она рыдала в подушку, и дни, когда заставляла себя вставать, умываться, жить дальше.
— Ань, — тихо сказал он, почти шёпотом, будто боялся спугнуть. — Извини, что напугал.
Она вскинулась, ремень безопасности больно впился в живот, но она его даже не почувствовала.
— Как… — губы не слушались. — Как ты…
— Сейчас… — он коротко кивнул куда-то в сторону центрального прохода. — Пристегнись, ладно? Мы всё равно никуда не выйдем — ты же знаешь, «во время полёта запрещено ходить по салону».
Стюардесса как назло как раз шла по проходу и заметила, что Анна развернулась, потянув ремень.
— Девушка, пожалуйста, сидите ровно, — мягко попросила она. — Как только выключат знак, вы сможете пересесть, если захотите.
Анна не отреагировала. Она смотрела только в одно лицо.
Лицо мужа, которого почти два года считала мёртвым.
Мужа, о гибели которого ей торжественно сообщил командир по видеосвязи: «При исполнении, героически, тела не нашли». Мужа, с чьим портретом она стояла на кладбище перед пустой могилой, куда опустили только землю и флаг.
— Я… — он сглотнул, взгляд стал серьёзным. — Я вернулся. Но тогда… не мог тебе сказать.
Анна почувствовала, как в глазах жжёт. Слёзы поднялись резко, как волна.
— Я думала, ты мёртв, — шепнула она. — Каждый день.
Он посмотрел на её живот, на то, как под тканью свитера слегка шевельнулось.
— Я видел, — неожиданно признался он. — Не всё, но… Я не мог просто исчезнуть.
Анна сидела, как вкопанная, пока стюардесса, покосившись, не прошла дальше. Пожилая соседка уткнулась в журнал, но украдкой слушала. Мужчина через проход откровенно уставился, не пытаясь скрыть любопытство.
— Объясни, — наконец выдохнула Анна, стараясь не сорваться на крик. — Как ты мог? Как ты мог позволить мне… хоронить тебя?
Он на секунду прикрыл глаза, будто собираясь с мыслями.
— После того рейда, — начал он медленно, — нас накрыли под самой границей. Половину взвода… — он запнулся. — Мы считались пропавшими. Командование решило, что если враги думают, что я мёртв, мне будет проще выйти на их группу. Меня официально «списали», семье отправили похоронку.
— Неужели нельзя было хоть раз дать знать? — голос Анны срывался. — Одно слово…
— Нельзя, — мягко, но твёрдо сказал он. — Я был под прикрытием. Любой контакт — это твоя опасность. Я согласился на всё только с одним условием: вас с мамой не тронут. Чтобы тебя защитить, мне пришлось исчезнуть.
Анна нервно рассмеялась, слёзы катились по щекам.
— Защитить… — повторила она. — Защитить, оставив вдовой с пустым гробом?
Он молчал. В его взгляде не было оправдания — только усталость и какая-то бесконечная вина.
Свет «пристегните ремни» снова загорелся — самолёт попадал в зону турбулентности. Кресла слегка дрожали, багажные полки едва слышно поскрипывали. Но Анна этой дрожи не замечала; её собственный мир уже крутился быстрее любого турбовинтового двигателя.
— Я думала, — сказала она глухо, — что сойду с ума. Когда пришли из военкомата, мама не плакала — она просто села на табуретку и смотрела в стену. Я ещё смеялась над ними, представляешь? Сказала: «Вы ошиблись адресом». Потом был этот чёртов пустой гроб, три залпа… — она стиснула кулаки. — Я считала, что, если переживу это, переживу всё.
— Ты пережила, — тихо сказал он. — И я… каждый день думал, что, может, зря.
— Зря что? Что жив? — она резко вскинула голову.
— Зря согласился, — ответил он. — Но там, на месте, это казалось единственным вариантом. Если бы враги знали, что я жив, они бы искали способы добраться до меня через ближайших. Через тебя.
Он осторожно потянулся вперёд, и стюардесса, видя, что турбулентность пока слабая, кивком разрешила Анне отстегнуться и пересесть.
— Поменяемся? — тихо предложил сосед через проход, вскакивая. — Садитесь к мужу.
Анна растерянно посмотрела на него, но всё-таки встала.
Пятясь по узкому проходу, держась за спинки кресел, она пробралась к его ряду. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его слышат все вокруг. Выдохнув, она опустилась рядом, на освободившееся кресло, и ремень снова защёлкнулся у неё на животе.
Теперь они сидели плечом к плечу. Так близко, что она могла ощутить запах его формы — немного гарь, немного стиральный порошок, немного что-то своё, родное.
— Я ещё не привык к тому, что ты… — она поискала слово. — Настоящий.
— Я тоже, — он криво улыбнулся. — Вообще к гражданской жизни не привык. Думал, меня выпустят из части — и я пойду пешком до дома. А в итоге вот, лечу, как нормальный человек.
— Нормальные люди не дают женам похоронку, — буркнула она.
Он выдержал паузу.
— Если хочешь — бей, — сказал он неожиданно. — Заслужил.
Анна посмотрела на его лицо — похудевшее, обветренное, с теми же глазами, от которых когда-то у неё подгибались колени на школьной дискотеке. И ударила кулаком ему в грудь. Раз. Второй. Третий.
— Дурак, — выдохнула она. — Ты… огромный… дурак.
Он поймал её руку, прижал к себе, потом, не выдержав, обнял обеими руками.
Она чуть упёрлась, но тут внутри живота что-то резко толкнуло — будто малыш тоже пытался выразить своё мнение. Анна всхлипнула и уткнулась лицом в его плечо.
Пассажиры вокруг притихли. Кто-то отвернулся, деликатно делая вид, что ничего не видит, кто-то, наоборот, с интересом наблюдал. Пожилая женщина, с которой Анна сидела раньше, вытерла уголок глаза платком.
— Я думала, ты мёртв, — прошептала Анна в его китель. — Каждый раз, когда шёл дождь. Каждый раз, когда видела парня в форме. Каждый раз, когда ребёнок толкался по ночам.
— Я слышу, — ответил он. Голос его тоже дрогнул. — Я… не знаю, как это исправить.
— Начни с того, что скажи правду, — она отстранилась, смотря ему в лицо. — До конца. Ни про какие операции мне ничего не надо. Только… скажи, что это всё не закончится завтра очередной «командировкой без обратного билета».
Он вдохнул, задержал воздух, выдохнул.
— Мне сняли режим секретности, — сказал он. — Операция завершена. Меня возвращают в часть. Будет служба, будут командировки. Но фокус с «похоронкой» больше не повторится. Я уже ясно объяснил всем, кто мог придумать такое ещё раз, что второго раза не выдержим ни ты, ни я.
Анна смотрела пристально, будто проверяла его на прочность.
— А если позовут? — спросила она. — Скажут — надо.
— Я солдат, — честно ответил он. — Но я ещё и твой муж. И теперь — отец. Так что если позовут, мы будем решать вместе. Я больше не буду принимать решения за тебя.
Во взгляде Анны что-то смягчилось.
— Отец… — повторила она тихо, как будто пробуя слово на вкус. — Ты… всё ещё хочешь им быть?
Он опустил взгляд на её живот.
— Я уже им есть, — сказал он. — Если ты позволишь.
Она взяла его ладонь и осторожно положила себе на живот, на то место, где малыш особенно любил толкаться по вечерам. Несколько секунд ничего не происходило, а потом под его рукой будто кто-то изнутри легонько постучал: раз, другой.
Лицо солдата изменилось. Взгляд стал каким-то растерянно-счастливым, как у ребёнка, которому впервые показали фейерверк.
— Чувствуешь? — спросила Анна.
Он кивнул, не отводя руки.
— Он… или она… не знаю, — улыбнулась Анна сквозь слёзы, — всегда так делает, когда я нервничаю. Наверное, пытается успокоить.
— Сработало, — тихо ответил он.
Самолёт немного тряхнуло, капитан объявил по громкой связи, что они летят на эшелоне, погода по маршруту хорошая. Кто-то снова включил фильмы, кто-то задремал.
У них же было своё кино — без экрана, без спецэффектов, но по силе намного мощнее.
— Анна, — вдруг сказал он. — Я… всё это время носил с собой твою фотографию. Та, где ты у мамы на даче в этой нелепой шляпе в горох.
— Я её выбросила, — призналась она. — Не могла смотреть.
— Тогда сделаем новую, — предложил он. — Без похоронок. С нормальным фоном.
— На море, — неожиданно сказала Анна. — Я как раз туда лечу. В пансионат этот советский, помнишь?
— Помню, — кивнул он. — Ты ещё смеялась над названием — «Заря».
— Можешь прилететь туда, — она наклонила голову. — Или к нам с мамой, сначала туда.
— Я лечу туда же, — признался он. — Нас переводят в часть рядом. Я думал, просто буду знать, что вы где-то неподалёку. Судьба решила ускорить знакомство.
Анна фыркнула:
— Значит, даже судьба устала ждать, когда ты наконец перестанешь прятаться.
Он улыбнулся — теперь уже по-настоящему, широко.
Время до посадки растянулось и одновременно пролетело незаметно. Они успели вспомнить, как познакомились — в очереди за шаурмой после экзаменов, как он делал ей предложение в парке, как спорили о том, стоит ли ему идти по контракту.
Анна впервые услышала, в каких городах он успел побыть после «смерти», как ночевал в полуразрушенных домах, как отучился спать больше трёх часов подряд.
Он впервые услышал, как она выучила наизусть расписание рейсов из зоны конфликта, как каждую новость о погибших бойцах читала, задерживая дыхание, боясь увидеть в списке его имя ещё раз — уже не фиктивно, а по-настоящему.
— Я всё время думал, — сказал он, — что, когда вернусь, ты будешь на меня так злиться, что даже слушать не станешь.
— Я злюсь, — честно ответила Анна. — И ещё буду. Но… — она посмотрела на его руку, которая всё ещё лежала на её животе, — мне кажется, он за тебя заступился.
— Кто?
— Наш маленький, — сказала она. — Он первый начал стучать.
Они оба засмеялись, и этот смех был уже не нервным, а лёгким, тихим.
Когда самолёт пошёл на снижение, стюардессы снова прошли по салону, проверяя ремни. За иллюминатором показались знакомые очертания побережья — узкая полоска песка, серые корпуса санаториев, кусочек блестящего моря.
— Скоро приземлимся, — шепнул он. — Дальше будет сложнее, чем эти два часа в воздухе.
— Я знаю, — кивнула Анна. — Нам придётся объяснить всё маме. Соседям. Да и себе тоже.
— Главное — что мы будем объяснять это вместе, — сказал он.
Самолёт мягко коснулся земли, колёса закрутились быстрее, чем мысли. По салону прокатилась привычная волна облегчённого вздоха.
Анна ощущала, как внутри неё что-то тоже «приземляется»: долгие месяцы одиночества, страх, привычка считать себя вдовой. Всё это ещё никуда не делось, но в этом самом мгновении рядом сидел живой человек, который когда-то сказал ей у ЗАГСа: «Пока смерть не разлучит нас», и вот — даже объявленная смерть не справилась.
Когда разрешили отстегнуть ремни и встать, люди привычно ринулись к багажным полкам. Анна уже потянулась за своей сумкой, но он остановил её.
— Я сам, — сказал он. — Хватит с тебя тяжёлого груза.
Она посмотрела на него, на его спину в форме, и вдруг почувствовала, как откуда-то из глубины поднимается тихое, немного робкое, но очень настоящее чувство — не восторженно-подростковая влюблённость, а какое-то тёплое, зрелое доверие.
На выходе из самолёта пожилая соседка догнала их и тронула Анну за рукав:
— Доченька, — сказала она, — я вначале подумала, что он хулиганит. А он, оказывается, домой вернулся. Береги его. И себя.
Анна улыбнулась:
— Теперь уж постараемся оба.
Они вышли по трапу на прохладный морской воздух. Ветер дёрнул край его берета, взъерошил её волосы. Он протянул ей руку — как тогда, в первый раз, когда помогал ей спуститься с обледеневшей лестницы на остановке.
Анна взяла эту руку.
Где-то глубоко внутри, под её ладонью, малыш снова тихо постучал. Не по спинке кресла — по жизни, которая начиналась сейчас для всех троих.
