Меня зовут Карина «Кира» Митина, мне тридцать два года, я живу в Екатеринбурге. До недавнего времени я была уверена, что в качестве матери у меня хоть и бывают ошибки, но главное — я всегда на стороне своей дочери.
После первого развода я забрала Эмму и привезла её в маленькую однокомнатную квартиру, где мы жили вдвоём. Тогда, обнимая её на старом диване, я тихо шептала: «Я больше никогда тебя не оставлю. Никто тебя не обидит, пока я рядом». Это стало моим немым обещанием, моим внутренним клятвенным словом.
Прошло три года. Это были трудные, растянутые, серые годы: работа, садик, больничные, кредиты, знакомые, которые звали «отдохнуть», а я отказывалась — мне было не до этого. И как раз тогда, когда я окончательно смирилась с мыслью, что буду одна, в моей жизни появился он — Иван Буров. Спокойный, немного замкнутый, с тихим голосом, в котором всегда было столько терпения, что рядом с ним я впервые за долгое время перестала ждать подвоха.
Иван тоже был после развода, тоже успел почувствовать, как это — приходить в пустую квартиру. Но главное — он никогда не делал вид, что Эммы не существует. Наоборот, он всегда считался с её желаниями, разговаривал с ней всерьёз, запоминал, какой йогурт она любит и какой мультик терпеть не может. Я смотрела на них, когда они вместе собирали конструктор на полу, и думала: «Ну вот, наконец, после всех штормов мы нашли тихую гавань».
Моей дочери, Эмме, в этом году исполнилось семь. На первый взгляд — обычная девочка: немного застенчивая, очень привязанная ко мне, с длинными тёмными волосами и привычкой прикусывать нижнюю губу, когда волнуется. Но ночи у нас с ней никогда не были простыми.
С младенчества она плохо спала. Просыпалась среди ночи с криком, иногда плакала так, что у неё тряслись руки. Бывали периоды, когда она снова начинала писать в кровать, хотя днём давно уже ходила в туалет сама. Иногда я просыпалась и видела, как она сидит на кровати и смотрит куда-то мимо меня, в стену, широко открытыми глазами, будто вслушивается в то, чего я не слышу.
Поначалу я списывала всё на возраст, на нервную систему, на «подрастёт — пройдёт». Потом решила, что всё дело в отсутствии отца. Хоть мой первый муж и не был идеальным, но однажды он просто исчез из нашей жизни, оставив после себя только фамилию в свидетельстве о рождении и несколько фотографий, которые я убрала подальше.
Когда появился Иван, я надеялась, что ночи станут спокойнее. В отличие от многих мужчин, он не отстранился от чужого ребёнка, не отмахнулся от «детских истерик». Он терпеливо будил её по утрам, собирал в школу, иногда забирал из продлёнки, шутил с ней по дороге домой. Я искренне верила, что со временем рядом с ним её страхи растворятся.
Но этого не произошло.
Иногда Эмма всё так же просыпалась среди ночи, плакала, приходила ко мне в спальню, цепляясь за мою руку так, словно боялась, что я исчезну. Были ночи, когда она молчала, но утром выглядела так, будто за ночь пробежала марафон: с кругами под глазами и дрожащими пальцами. И было что-то ещё — редкие моменты, когда её взгляд становился таким далёким, будто она смотрит сквозь меня, мимо, туда, где меня нет.
Примерно месяц назад я начала замечать странность. Это был уже не просто тяжёлый детский сон — изменилось поведение Ивана.
Мы всегда ложились спать примерно в одно и то же время. Обычно это был будний вечер в конце октября: уроки, ужин, душ, мультик или книжка перед сном. Эмма уходила в свою комнату, где над кроватью горела маленькая ночная лампа с тёплым оранжевым светом. Мы с Иваном ложились в нашей спальне, обсуждали день, строили планы на выходные.
А потом, где-то ближе к полуночи, я стала просыпаться от едва слышного шороха. Иван очень осторожно поднимался с кровати, стараясь меня не разбудить, и выходил из комнаты. Вначале я думала, что это случайность — человеку может понадобиться воды, таблетка от головы, просто сменить позу.
Однажды, задыхаясь от сонливости, я спросила:
— Ты куда?
Он, стоя у двери, спокойно ответил:
— Спина разнылась. Пойду на диван в гостиной, там мягче. Ты спи, не переживай.
Это звучало настолько буднично, что я без сомнений закрыла глаза и вновь провалилась в сон. Но чем чаще это повторялось, тем навязчивее становилась мысль, что что-то тут не так.
Через несколько дней, примерно в ту же ночь, я проснулась от жажды. В квартире было тихо, за окном светились редкие окна, где ещё не спали. Я вышла в коридор за стаканом воды, проходя мимо гостиной, машинально заглянула туда — диван был пуст. Подушка лежала так же, как я её поправила днём, плед был сложен.
И в этот момент я заметила: дверь в комнату Эммы была чуть приоткрыта. Из щели тянулась полоска тёплого оранжевого света от её ночника. Я подошла ближе, остановилась буквально в полушаге от двери и заглянула внутрь.
Иван лежал на кровати рядом с дочерью. Он был в домашней футболке и спортивных штанах, его рука мягко обнимала Эмму за плечи. Она спала, поджав под себя ноги, её лицо было спокойным.
У меня внутри всё сжалось.
— Почему ты спишь здесь? — прошептала я, но голос всё равно прозвучал жёстче, чем я хотела.
Иван медленно открыл глаза, посмотрел сначала на меня, потом на Эмму, как будто проверяя, не разбудила ли я её. В его взгляде не было ни растерянности, ни испуга — только усталость.
— Она опять плакала, — тихо ответил он. — Пришла ко мне, потом ушла обратно. Я зашёл её успокоить и, видимо, сам заснул.
Слова были логичными. Картина — вроде бы тоже. Но внутри, где-то под рёбрами, начало расползаться тяжёлое, вязкое чувство, похожее на дурное предчувствие.
В ту ночь я уже не смогла нормально уснуть.
Наутро я улыбалась, как обычно, варила кашу, помогала Эмме заплетать косу, отвечала Ивану что-то нейтральное. Но внутри меня всё время крутилась одна и та же мысль: «Почему именно ночью? Почему я узнаю об этом случайно? Почему он мне сразу не сказал?»
Я ловила себя на том, что начинаю присматриваться к нему. К тому, как он разговаривает с Эммой, как смотрит на неё, как касается её головы, когда хвалит. И, что бы он ни делал, во мне всё равно шевелилось то самое опасное слово, которое каждая мать боится даже подумать.
Страх.
Страх не только за ребёнка, но и за то, что придётся признать: человек, которому ты доверяла, может быть… другим. Ночью, пока все спят.
Через пару дней я не выдержала. По дороге с работы я зашла в магазин электроники и купила небольшую камеру наблюдения — такую, что прячется в корпусе ночника. Продавцу я сказала, что хочу «усилить систему безопасности дома», а себе тихо пояснила: «Я хочу знать правду».
Дома, дождавшись, когда Эмма уйдёт в школу, а Иван — на работу, я аккуратно закрепила камеру в верхнем углу её комнаты, направив объектив к кровати и двери. Руки немного дрожали, когда я подключала её к телефону.
— Всё, — тихо сказала я сама себе. — Теперь я хоть буду знать, что происходит ночью.
Той же ночью я не стала сразу смотреть трансляцию — мне было страшно увидеть что-то такое, после чего старой жизни уже не будет. Я лежала, притворяясь сонной, прислушивалась к каждому шороху, к дыханию Ивана рядом, к тому, как за стенкой шуршит Эмма во сне.
Чуть за полночь Иван снова аккуратно выбрался из-под одеяла. Я закрыла глаза, сделав вид, что сплю, но сердце у меня билось так громко, что, казалось, он мог его услышать. Шаги — тихие, осторожные — удалились в коридор.
Я считала в голове до ста, потом до двухсот, пытаясь выиграть время, и только потом взяла телефон. Открыла приложение. На экране появилась расплывчатая картинка комнаты Эммы, подсвеченная ночником.
Сначала всё было тихо. Она лежала, отвернувшись к стене, одеяло сбилось к ногам. Минут через двадцать я увидела, как она резко села на кровати.
Её глаза были открыты, но в них не было ни осмысленности, ни узнавания. Она медленно спустила ноги на пол и встала.
Я буквально ощущала, как холодеют пальцы.
Эмма пошла по комнате — медленно, как будто её тело кто-то ведёт за ниточку. Она пару раз слегка ударилась головой о стену, но даже не моргнула. Потом остановилась посреди комнаты и стояла, как статуя, глядя в никуда.
Я сжала телефон так сильно, что побелели костяшки пальцев.
Через несколько минут дверь открылась. В комнату вошёл Иван.
Он не выглядел ни испуганным, ни растерянным. Вошёл так, будто делает это каждую ночь. Закрыл дверь, чтобы свет из коридора не разбудил её полностью. Подошёл к Эмме, осторожно положил руки ей на плечи, развернул к себе.
Я видела, как его губы шевелятся, но камера не записывала звук. Он что-то говорил тихо, чуть наклонившись к ней. Его движения были очень мягкими, почти осторожными, как будто он боялся сломать что-то хрупкое.
Эмма сначала стояла неподвижно, потом её плечи немного расслабились. Она перестала смотреть «сквозь» него, её взгляд стал более живым. Иван аккуратно повёл её обратно к кровати, усадил, поправил подушку, накрыл одеялом.
Он сел на край кровати, какое-то время сидел рядом, гладя её по голове. Потом медленно лёг рядом, но не вплотную, оставив между собой и ребёнком небольшое расстояние, и просто смотрел, как она дышит.
Через пару минут он, не закрывая глаз, протянул руку и положил её поверх одеяла, рядом с её ладонью — так, чтобы в любой момент можно было успокоить, если она снова начнёт ворочаться.
Эмма успокоилась и через какое-то время заснула ровным, глубоким сном.
Я так и сидела в темноте, прижатая спиной к изголовью кровати, с телефоном в руках, пока за окном не начал сереть рассвет. Уснуть я не смогла. Всё, что я видела, прокручивалось в голове снова и снова.
На следующий день, едва отведя Эмму в школу, я поехала в детскую городскую больницу в центре. Записаться заранее не успела — просто пришла в регистратуру, объяснила, что вопрос срочный, показала врачу видео на телефоне.
Педиатр — женщина средних лет с усталыми, но внимательными глазами — несколько раз пересмотрела запись. Потом перевела взгляд на меня.
— У вашей девочки эпизоды лунатизма, — спокойно сказала она. — Это одна из форм нарушений сна. Часто такое бывает у детей, которые пережили сильный стресс или живут в состоянии внутреннего напряжения.
Я почувствовала, как горло перехватывает.
— Но она… — я запнулась. — Она вроде бы обычная. Ну да, немного тревожная, но…
— Скажите, — врач наклонилась ко мне чуть ближе, — она не была надолго разлучена с вами, когда была совсем маленькой? Месяц, два… дольше?
Я застыла.
В памяти всплыла та самая зима после развода. Тогда у меня не было ни постоянной работы, ни денег, ни сил. Я привезла Эмму к своей маме в посёлок под городом и честно сказала: «Мне нужно время. Я должна встать на ноги».
Я уехала на месяц с лишним, каждый день убеждая себя, что так будет лучше: я найду работу, сниму жильё, всё устрою. Мы созванивались по телефону, мама говорила, что с ребёнком всё в порядке.
Когда я наконец приехала за дочкой, Эмма встретила меня настороженным взглядом. Она спряталась за маму, держась за край её халата, и не вышла ко мне навстречу.
— Ну что ты, доченька, это же мама, — мягко уговаривала её бабушка.
Эмма долго смотрела на меня, а потом тихо спросила:
— Ты опять уйдёшь надолго?
Я тогда рассмеялась, обняла её, сказала:
— Конечно нет, глупенькая. Мы теперь всегда будем вместе.
Но внутри меня что-то болезненно кольнуло.
Сидя в кабинете врача, я почувствовала, как к горлу подступают слёзы.
— Я… действительно уезжала, — прошептала я. — Бабушка была с ней, никто её не обижал… Но, наверное, она всё равно почувствовала, что я её оставила.
— Для маленького ребёнка отсутствие мамы — уже травма, — мягко ответила врач. — Даже если за ним хорошо ухаживают. Некоторые дети переживают это спокойно, а у кого-то остаётся глубокий страх, что мама может исчезнуть снова. Ночью этот страх может проявляться так, как вы видели на видео.
Я кивнула, вытирая глаза.
— Что мне делать?
— Во-первых, — врач кивнула на экран, где была остановлена картинка с Иваном, который укладывает Эмму, — поговорите с вашим мужем. Он, кажется, чувствует ребёнка очень тонко. Во-вторых, мы можем назначить консультацию детского психотерапевта, мягкий режим, побольше спокойствия, понятных ритуалов перед сном. И самое главное — она должна чувствовать, что вы рядом и не исчезнете.
По дороге домой я снова и снова прокручивала в голове кадры с телефона. Иван, который среди ночи встаёт, чтобы проверить, как она спит. Иван, который не будит меня, не устраивает сцен, не жалуется. Иван, который ночами носит на себе тяжесть того, от чего я когда-то устала и сбежала.
Вечером, когда мы все были дома, я зашла в комнату Эммы и сняла камеру с крепления. Положила её в ящик, не зная, что делать дальше — выбросить или оставить как напоминание о собственной трусости.
Иван сидел на кухне, пил чай и что-то чертил в блокноте. Я остановилась в дверях, глядя на него.
— Ваня, — позвала я негромко.
Он поднял глаза.
— Ты ведь давно уже это делаешь, да? — спросила я, чувствуя, как предательски дрожит голос. — Встаёшь по ночам, заходишь к ней, сидишь, пока она успокоится.
Иван немного помолчал, потом кивнул.
— С тех пор, как заметил, что она ходит во сне, — спокойно ответил он. — Не хотел тебя лишний раз тревожить. Ты и так устаёшь.
— Почему ты мне не сказал?
Он чуть улыбнулся.
— А ты бы поверила? Или начала бы переживать ещё сильнее?
Я села напротив, сжала ладони в замок.
— Я думала… — слова застряли в горле. — Я боялась за Эмму. И за то, что могу ошибиться в тебе.
Иван ничего не ответил. Просто встал, обошёл стол, обнял меня за плечи.
— Главное, что ты за неё боишься, — тихо сказал он. — Значит, ты живая. А остальное… мы выдержим.
Он не упрекал меня за то, что я поставила камеру. Не спрашивал, зачем я это сделала. Не оправдывался. Просто остался — рядом.
Ночью я легла рядом с Эммой. Её кровать мы придвинули к нашей, поставив рядом ещё одно узкое раскладное ложе — для Ивана.
— Мам, а папа сегодня придёт спать к нам? — спросила она, уткнувшись мне в плечо.
Слово «папа» по отношению к Ивану я услышала не впервые, но именно в этот момент оно ударило особенно сильно.
У меня защипало глаза.
— Конечно, придёт, — ответила я, погладив её по волосам. — Он всегда рядом.
Через несколько минут Иван вошёл в комнату, встал в дверях, глядя на нас.
— Можно к вам? — улыбнулся он.
— Надо, — сказала я уже более уверенно.
Он лёг на своё место, не нарушая нашего маленького «укрепления» из одеял и пледов. Я чувствовала, как его рука лежит на краю моей кровати — не навязчиво, но так, чтобы в любой момент можно было дотянуться друг до друга. Эмма тихо сопела у меня под боком, иногда шевеля пальцами, как будто хваталась за невидимую верёвочку.
В ту ночь я спала иначе. Не так, как раньше — тревожно, рывками, вслушиваясь во все звуки. Впервые за долгое время мне было не так страшно от того, что может принести тьма.
С тех пор наши ночи изменились. Теперь мы спим втроём в одной комнате: я — рядом с Эммой, Иван — на соседней кровати, но всегда так, чтобы протянуть руку и дотронуться до нас. У нас появились свои вечерние ритуалы: тёплый душ, чай с мёдом, короткая сказка, разговор о том, что хорошего произошло за день.
Эмма всё ещё иногда вздрагивает во сне, иногда шепчет что-то невнятное, но те страшные ночные «прогулки» стали редкими. Когда она вдруг приподнимается, Иван уже наготове: он тихо зовёт её по имени, гладит по волосам, помогает вернуться обратно — не только в кровать, но и в ту реальность, где её любят и не бросают.
Я всё чаще ловлю себя на мысли, что именно он — человек, которого я когда-то подозревала — взял на себя ту часть нашей боли, которую мне самой было страшно признавать. Он не заменил первого отца по документам. Он просто пришёл и стал для нас тем, кого всегда не хватало.
Теперь я понимаю: некоторые люди появляются в нашей жизни не для того, чтобы кого-то вытеснить или заменить. Они приходят, чтобы тихо, без громких слов, заштопать рваные швы там, где давно болит.
Я устанавливала камеру, чтобы поймать мужа на чём-то страшном. А в итоге увидела самое тихое, но самое настоящее проявление любви.
Человека, которого я боялась заподозрить в худшем, жизнь показала мне с другой стороны: как того, кто каждую ночь, не требуя благодарности, брал на себя наши страхи.
А маленькая девочка, которая когда-то боялась ночи и просыпалась в слезах, теперь может улыбаться во сне, зная, что рядом есть человек, который, хотя и не дал ей жизнь, но готов отдать кусок своей — ради того, чтобы ей было спокойно.
Люди часто говорят:
«Настоящий отец — это не тот, кто записан в графе “отчество”, а тот, кто приходит, когда тебе нужно, чтобы тебя просто обняли».
Теперь я знаю: я нашла такого человека. И самое главное — моя дочь нашла такого папу.
