Было почти три часа ночи — тот самый отрезок, когда город дышит тише обычного, и даже трамваи будто стараются звенеть приглушённо. В дежурной части районного отдела горел тусклый свет, пахло кипятком из старого чайника и бумагой, которую переворачивали сотни рук. Сержант Антон Корнеев сидел напротив бледного монитора, ловил зевок и мысленно пересчитывал минуты до пересменки. Ночь шла гладко, ни одного вызова — редкая удача для конца осени.
Телефон дрогнул в тишине коротким, почти робким трелем — и зазвонил.
Антон снял трубку привычным движением:
— Дежурная часть, сержант Корнеев. Слушаю.
В ответ прозвучало едва слышное:
— Алло…
Голос был тонкий, срывающийся на шёпот. Детский.
— Привет, — Антон автоматически смягчил интонацию. — Ты где? Почему не спишь? Где мама с папой?
— Они… в комнате, — прошептала девочка.
— Передай маме или папе трубку, пожалуйста.
Пауза растянулась, как струна. Антон посмотрел на часы над дверью.
— Не могу, — сказала она ещё тише.
Антон выпрямился:
— Слушай внимательно, хорошо? Расскажи, что случилось. В полицию звонят, когда действительно серьёзно.
— Это серьёзно… — голос дрогнул. — Мама с папой в комнате… и они не двигаются.
Почти физически Антон почувствовал, как сон срывается, будто снятую простыню. Он кивнул напарнику, старшему сержанту Тюрину: «Экипаж».
— Может, они крепко спят? Ночь поздняя, — попытался Антон проверить очевидное.
— Нет. Я трогала… мама всегда просыпается, когда я захожу. А сейчас — нет.
Холодок прошёл по спине. Что-то здесь было совсем не так.
— Скажи, кроме вас, в доме есть взрослые? Бабушка, дедушка?
— Нет… Только мы.
— Хорошо. Назови адрес и никуда не уходи. Слышишь? Останься в своей комнате и подожди нас. Мы уже едем.
Девочка продиктовала адрес на краю частного сектора. Антон повторил, чтобы не ошибиться, положил трубку и коротко бросил:
— Поехали.
Двор был тёмный, по забору скользили редкие блики фар. Патрульная машина подкатила к калитке без сирены. В ту же секунду дверь дома приоткрылась, и на пороге показалась маленькая фигурка в длинной пижаме с зайчиком. Девочка держала ручку двумя руками, будто та могла уехать без неё.
— Это вы звонили? — негромко спросил Антон.
Она кивнула. Большие глаза не мигали.
— Где мама с папой?
— Там, — девочка отступила в коридор и показала на закрытую дверь спальни на первом этаже.
Тюрин остался возле девочки, Антон шагнул вперёд, коротко стукнул:
— Полиция, откройте.
В ответ — тишина. Он попробовал ручку — дверь поддалась. В нос ударил тяжёлый, странный запах — сладковато-удушливый. Антон рефлекторно задержал дыхание и толкнул дверь шире.
На кровати лежали мужчина и женщина. Лица — бледные, неподвижные. Одеяло сбилось набок, на тумбочке — стакан воды, не допитый до половины.
— Чёрт… — выдохнул Тюрин, поднеся ладонь ко рту.
Антон на автомате сделал то, чему учат: проверил пульс на сонной артерии, нагнулся, прислушался к дыханию. Тишина. Он отступил к окну, резко распахнул форточку, второе — шире, чтобы потянул воздух, и крикнул в коридор:
— Вызов «скорой»! И МЧС. Быстро!
— Уже, — донёсся голос напарника, который, не выпуская девочку, набирал диспетчера.
Антон, не теряя секунд, открыл все двери, какие мог, — надо было проветрить дом, пока люди в форме не успели принести газоанализатор.
— Как тебя зовут? — Тюрин присел на корточки рядом с девочкой.
— Лиза, — еле слышно произнесла она.
— Лизонька, мы сейчас присядем на кухне. Хорошо? Здесь воздух чище. Ты молодец, что позвонила. Очень правильно сделала.
Девочка кивнула, всё так же широко распахнутыми глазами следя за каждым движением.
«Скорая» подъехала быстро; следом — МЧС и аварийно-газовая служба. Фельдшер с носилками и дефибриллятором шагнул в спальню. Антон уступил место и отошёл в коридор, где уже на бегу разворачивали приборы газовики.
— По нулю не походите! Окна открыты? — крикнул газовик.
— Да, — ответил Антон. — Форточки и двери настежь.
Газоанализатор запиликал, цифры на экране подскочили. Специалист выругался вполголоса:
— Концентрация. Утечка.
Фельдшер, не теряя хладнокровия, сделал всё, что положено, — увы, без результата. Он взглянул на Антона и едва заметно качнул головой. Антон кивнул — понимал. Сейчас главное — девочка.
— Лиза, — тихо сказал он, присаживаясь рядом на табурет в кухне. — Ты когда проснулась?
— Ночью, — прошептала она. — Мне пить хотелось. Я пошла к маме… толкала… мама всегда просыпается. А сейчас — нет. Я испугалась.
— Ты умница, что позвонила нам, — сказал Антон. — Ты спасла себя.
В дверях показался специалист МЧС:
— Дом проветриваем. По признакам — газ. Скорее всего, тянуло несколько часов. Ребёнку нужна кислородная маска — надышалась.
Фельдшер уже раскрыл портативный кислород, бережно надел Лизе маску. Девочка не сопротивлялась — только крепче сжала ладонь Антона.
Пока по комнатам ходили люди в синем и оранжевом, Антон оформлял первые бумаги. В графе «обстоятельства» писал сухо, без эмоций — так требовала форма: «Звонок поступил в 02:47. Сообщила несовершеннолетняя. По прибытию — граждане Н. и Н., признаков жизни не обнаружено. Следов борьбы нет. Вызваны МЧС, АГС, СМЭ».
Газовики, отработав протокол, подтвердили главное: в дом просочился газ. Почему — станет ясно после экспертизы. Но уже сейчас приборы показывали концентрации, с которыми организм взрослого не справляется, а ребёнка — тем более.
— На втором этаже меньше, — сказал специалист, листая журнал замеров. — Видимо, приточка через щель и приоткрытая дверь сыграли роль. Девочка держит дверь приоткрытой?
— Да, — кивнул Антон. — Она сама сказала: «Я всегда оставляю дверь чуть-чуть».
— Вот и спасло, — пробормотал газовик. — Сквознячок тянул, разбавлял. Ещё немного — и…
Фраза повисла, не дойдя до конца.
— Мы отвезём ребёнка, — подошёл фельдшер. — Сатурация подрастёт — отпустим с рекомендациями. Но наблюдение нужно.
Антон кивнул:
— Я поеду с ней до приёмного. Потом вернусь.
Тюрин взял на себя дом: ограждение, «лента», опрос соседей, связь со следователем. Лиза, уже без маски, держала Антона за рукав и оглядывалась:
— А мама с папой… проснутся?
Антон замялся на секунду — потом сел на корточки, чтобы смотреть в глаза:
— Лиза, сейчас о маме с папой заботятся врачи и взрослые. А о тебе — я и медики. Мы поедем в больницу, ты подышишь через трубочку ещё чуть-чуть. Хорошо?
Она кивнула. Иногда детям не нужны взрослые слова. Нужен взрослый рядом.
В приёмном отделении было светло и пахло антисептиком. Лизу уложили на кушетку, врач послушал лёгкие, отметил в карте «подозрение на ингаляцию газами», взял кровь. Антон стоял у двери, машинально перепроверяя записи в блокноте. Когда врач поставил подпись в направлении и махнул: «В палату», Антон облегчённо выдохнул.
Ему звонил Тюрин:
— Следак на месте, МЧС всё оформили. Соседи говорят — дом тихий, семья нормальная. Никаких шумов и скандалов. Газовики — по итогу: утечка. Что именно — после экспертизы. Девочке мы нашли тётю по документам — завтра подъедет.
— Принял. Я дождусь врача и вернусь.
Антон подошёл к Лизе:
— Я сейчас уеду ненадолго. Тут с тобой будут добрые люди в белых халатах. Я вернусь. Слышишь?
— Вернётесь, — уверенно повторила она. Детям очень важно, чтобы взрослые обещали только то, что могут выполнить.
Антон кивнул и пошёл по коридору. За стеклянной дверью ночная улица казалась почти прозрачной. Он остановился на секунду: поздний час, пустые лавки, редкие огни в окнах — и звонок, который легко мог не прозвучать, если бы он, уткнувшись в монитор, подумал: «играет».
Он встряхнул головой — и вернулся в ночь.
На месте в доме всё было так же выверено и тихо, как бывает там, где уже работают специалисты. Следователь в перчатках, понятые в бахилах, синий скотч на дверях. В протоколах добавлялись строки; в голове у Антона — одна: девочка позвонила. Девочка, которая знала номер и не испугалась того, что взрослые «не двигаются».
Соседка, закутавшись в халат, шептала на крыльце:
— Лизонька тихая. Им бы жить да жить… Ой, господи…
Антон коротко кивнул и записал ее данные для опроса позже. Сейчас главное — не раствориться в чужом горе и делать свою работу.
Когда часы в дежурной части показали почти шесть, занавески в окнах на улице начали светлеть. Ночь уступала место утру. Антон перевернул последнюю страницу протокола, поставил подпись и только тогда позволил себе сесть — на минуту. Он достал из кармана телефон, открыл «журнал вызовов» и взглядом упёрся в строку времени. 02:47. Иногда судьба помещается в четыре цифры.
Днём Антон заехал в больницу. Лиза уже сидела в палате, обняв пледа. Рядом — медсестра, ставящая тонометр.
— Ну как? — спросил Антон.
— Лучше, — сказала Лиза и улыбнулась — очень осторожно, как улыбаются после долгого плача.
— Ты большая умница, — сказал он. — Не каждый взрослый так соберётся.
Врач кивнул:
— Сатурация в норме, анализы подтянулись. Останется на наблюдении до вечера. Потом — к родственникам, которых установила опека.
— Опека… — тихо повторила Лиза, будто пробуя слово на вкус. — А вы… вы же обещали вернуться.
— Я здесь, — ответил Антон. — И буду рядом, пока всё не устроится.
Иногда взрослый голос работает лучше любой таблетки.
Официальный отчёт сложился в скупые строки: «Утечка газа. Признаков криминала нет. Пострадавшая несовершеннолетняя обращалась самостоятельно. Своевременный вызов экстренных служб предотвратил угрожающие жизни последствия».
Не составило труда представить, как легко этот отчёт мог быть другим. Достаточно было одному дежурному махнуть рукой: «Дети балуются». Достаточно было девочке не знать номера. Достаточно было двери на втором этаже быть плотно закрытой.
Но телефон зазвонил. Девочка позвонила. Дежурный услышал.
А это значит — одна жизнь, маленькая и очень важная, получила ещё один шанс.
Позже, когда бумаги легли в архив, Антон купил маленький блокнот с жёлтой обложкой и отвёз его в больницу — подарить Лизе. На первой странице он аккуратно вывел: «Номера, которые всегда отвечают». И ниже — два коротких столбика: «112» и «102», и ещё — «скорой помощи» и «газовой службы». Лиза приложила к записи ладонь, как будто проверяя, теплее ли стало.
— А зачем газовой? — спросила она.
— Чтобы если пахнет странно или мама скажет «ветрено — и всё пройдёт», — ты знала, что можно позвонить и взрослые приедут. И будут проветривать, а не ругаться.
Её глаза чуть-чуть улыбнулись:
— Хорошо.
Антон поднялся:
— Я поеду. А ты — отдыхай. Сегодня ты уже сделала всё самое трудное.
Она кивнула. И это «кивнула» было не про послушание, а про доверие.
Случай разойдётся по коротким сводкам — на один абзац. Возможно, кто-то пролистает его глазом, не задержавшись. Но для Антона эти несколько часов останутся отдельной отметкой — как риски на линейке, по которым измеряют, зачем он каждую ночь сидит в тусклом свете старой лампы.
И для девочки по имени Лиза — тоже. Потому что иногда достаточно одной фразы, сказанной шёпотом в трубку: «Мама с папой не просыпаются», — чтобы десятки взрослых людей поднялись с кроватей и поехали в темноту. И к утру в чьей-то жизни снова включился свет.
А дом… Дом проветрили, перекрыли подачу, опечатали. Экспертизы напишут своё, мастера исправят своё, чиновники поставят галочки напротив строк. Когда-нибудь туда вернутся шаги — осторожные, другие. Но перед тем как туда вернутся люди, туда уже вернулось главное — знание, что даже в самую тихую ночь чей-то голос обязательно услышат.
И это знание — тоже воздух. Тот самый, которого Лизе хватило, потому что дверь была приоткрыта. Тот самый, который приходит вместе с людьми в оранжевых и синих куртках. Тот самый, который делает возможным новый день.
Финал — пока временный. Лизу выпишут, её заберут родные, опека поставит галочки, а следы на снегу у дома вскоре засыплет первый настоящий снег. Но в дежурной части по-прежнему зазвонит телефон — и кто-то снова скажет: «Дежурная часть, слушаю». И где-то в другой квартире кто-то наберёт заветные цифры.
Потому что иногда между «тишиной» и «жизнью» лежит один звонок. И один человек, который не скажет: «Потом».
Продолжение и финал: «дверь, которую не закрыли до конца»
Утро растапливало иней на крышах, когда Антон вернулся в отдел. В коридорах гулко перекатывались шаги смены, кипятильник шипел, пахло картоном и крепким чаем. Он сдал первые бумаги следователю, ушёл в кабинет дежурного и ещё раз, медленно, перепроверил протокол: время, адрес, фамилии, отметка «ребёнок передан медикам». Рука всё равно вывела на полях короткую живую строку: «Лиза позвонила сама».
Начальник постучал в косяк:
— Корнеев, МЧС прислали первичку. Газ. Вентшахта потянула, плюс гибкая подводка. Вопросов к вам нет — сработали быстро.
— Понял, — кивнул Антон.
— К обеду — доклад на совещание. И… — начальник замялся, — по возможности загляните в больницу. Опека будет. Ребёнка лучше тебе видеть: ты её голос уже узнал.
Антон коротко ответил «есть» и, прежде чем сесть за доклад, набрал больницу: уточнил палату, время обхода, спросил, что принести. Медсестра, подумав, сказала: «Воду без газа и что-нибудь негромкое».
В отделении детской терапии Лиза сидела, поджав ноги, и рисовала квадратный дом с большим окном. На подоконнике лежал жёлтый блокнот, который подарил Антон, рядом — одноразовая маска. Рядом на стуле тихо беседовала женщина из опеки — аккуратная, усталая, с папкой.
— Лиза, — Антон присел на край стула, — как ты?
— Нормально, — ответила она и двинула ему рисунок. — Это наш дом, когда открылось окно.
— Красиво, — сказал Антон. — Очень правильно: окно — это важно.
Женщина из опеки подняла глаза:
— Мы нашли тётю по линии матери. Ирина. Сегодня приедет. Документы оформим, временно разместим у неё, дальше — по комиссии.
— Я съезжу познакомлюсь, — сказал Антон. — И расскажу, что у Лизы уже есть блокнот с номерами.
Лиза задумчиво потрогала пальцем цифры «112» и «102», выведенные на первой странице, и вдруг спросила:
— А если телефон упадёт под кровать?
— Позвонишь соседям, — ответил Антон. — Их номера мы тоже запишем. И ещё повесим бумажку на стену.
Он протянул Лизе бутылку воды и книжку с толстой бумагой — «чтобы рисовать окна».
Ирина приехала днём — худощавая, в дешёвом пуховике, с сомкнутыми губами человека, который давно привык держаться сам. Она подошла к кровати, остановилась, как будто боялась спугнуть тишину, и только тогда обняла Лизу — осторожно, неловко, но крепко.
— Я заберу тебя к себе, — сказала она. — У меня маленько, но мы потеснимся. У меня есть табуретка у окна. Будешь там рисовать.
— Хорошо, — ответила Лиза.
Антон отвёл Ирину в сторону:
— В блокноте — номера. Держите рядом. И ещё… купите датчик газа. Или я привезу.
— Привезите, — вздохнула Ирина. — Я куплю, если что, но вы быстрее разберётесь, какой.
— Привезу, — сказал Антон. — Сегодня.
Он вышел из больницы и первым делом заехал в магазин оборудования. Попросил простой, надёжный, без «умных домов», который просто орёт, когда надо.
Похороны прошли тихо, без длинных речей. Снег сыпался мелко, как соль из дырявой солонки. Антон стоял чуть в стороне, не подходил близко — чужая семья, чужое горе; его задача — быть, если понадобятся руки, чтобы донести, и уши, если надо молча постоять. Лиза держалась рядом с Ириной и сжимала в ладони свой жёлтый блокнот. На кладбище она не плакала. Заплакала потом, дома, когда Ирина поставила на подоконник стакан с водой и сказала: «Здесь теперь можно открывать окно».
— Сегодня ночью оставим дверь приоткрытой? — спросила Ирина.
— Да, — кивнула Лиза.
Антон, устанавливая датчик, проговорил всё вслух: где он висит, как пищит, что делать, если вдруг. И повторил это ещё раз, глядя Лизе в глаза.
— А можно он будет пищать не громко? — спросила она.
— Он будет пищать громко, — честно ответил Антон. — Чтобы проснуться. Но только тогда, когда надо.
В отделе Антон предложил простую вещь: сделать «урок одного звонка» в школах и секциях. Не лекцию, а короткую встречу с дежурным: как набрать, что сказать, что делать, если страшно. Начальник почесал висок, спросил: «Не перегнём?» Антон коротко: «Не будем пугать. Будем научать».
Через неделю он стоял в спортзале перед двумя первыми классами и сказал:
— Быть храбрым — это не не бояться. Это позвонить, когда страшно.
Дети слушали серьёзно, как умеют слушать только они. Антон показал карточки с цифрами, объяснил, что можно назвать «я боюсь», что так тоже можно. И попросил всех посмотреть на двери в своих комнатах: «Если они всегда закрыты, попробуйте оставить щель. Воздуху тоже нужно проходить».
Женщина из опеки потом сказала: «Осторожнее с газом». Антон кивнул: «Я про воздух вообще».
Расследование шло своим порядком. Экспертиза подтвердила: зазоры, плохая тяга, старая подводка. Виноватых искать не было смыслом этой истории — виноватая стала система из старых труб и новых халатностей. У домоуправления появились графики замены. У соседей — датчики, как у Ирины. Газовики ходили по домам — редко такое бывает, но тут случилось.
Антон иногда ловил себя на том, что втыкается взглядом в чёрную трубку на стене, и только потом возвращается в разговор. Тюрин шутил: «Не женись на телефоне». Антон отвечал: «Я уже». И оба понимали, что в этом шутка лишь наполовину.
Однажды вечером, когда из окон отделения тянуло жареной картошкой из соседнего ларька, зазвонил городской. Антон снял трубку — автоматически, как всегда:
— Дежурная часть. Слушаю.
— Это… это я, — наконец сказал знакомый тонкий голос. — Лиза.
— Здравствуй, Лиза, — Антон улыбнулся голосом. — Как ты?
— У нас датчик повисел и запищал. Но Ирина открыла окно. Он перестал. Это… это значит, он работает, да?
— Это значит, что он работает, — подтвердил Антон. — И вы — тоже. Всё правильно сделали.
— Я просто хотела сказать… — Лиза сделала вдох, — что у нас в коридоре теперь висит бумажка. С цифрами. И соседский дядя тоже сфотографировал.
— Отлично, — сказал Антон. — Ты сегодня сказала самое важное слово.
— Какое?
— «Сказала».
Прошло несколько недель. Лиза пошла в школу — не сразу, не «как ни в чём не бывало», а после того как врач и психолог совместно сказали: «Можно, если рядом будет взрослая». Ирина водила её по утрам, встречала днём, писала Антону короткие сообщения: «Сегодня урок рисования — Лиза рисовала окна». «Сегодня физкультура — Лиза бегала последней, но не бросила».
Антон, возвращаясь со смены, иногда заезжал к ним с хлебом и яблоками. Не для того, чтобы быть «спасителем», а чтобы проверить: датчик пищит там, где надо, а блокнот — там, где должен. И ещё — чтобы Лиза видела: взрослые возвращаются, если обещают.
— Антон, — однажды сказала Ирина, когда они сидели на кухне и пили крепкий чай, — я всю жизнь считала, что «справляюсь» — это молчать. Сейчас понимаю: «справляюсь» — это когда знаю, кому позвонить.
— Вы всё правильно понимаете, — ответил Антон. — Это и есть взрослость.
И всё равно ночью бывало страшно. Лиза просыпалась, садилась на кровати и слушала, как шумит улица за окном. Ирина тогда тихо входила в комнату и присаживалась на табуретку у двери.
— Дверь можно закрыть? — иногда спрашивала Лиза.
— Можно, — отвечала Ирина. — Но оставим щель. Совсем-совсем маленькую. Можно?
— Можно, — кивала Лиза. Ей важно было, что слово «можно» теперь живёт дома чаще, чем «нельзя».
Антон однажды подарил им маленький колокольчик на ленточке: повесить на ручку двери. «Чтобы слышать, что дом дышит», — сказал он. Колокольчик звенел едва-едва, только когда дверь двигалась, и этот звук стал для Лизы лучшим «усыпляющим».
В отделе Антон писал отчёт по проекту «урок одного звонка». Фотографии: школьный спортзал, карточки с цифрами, детские рисунки — окна, телефоны, машины с синими полосами. Начальник посмотрел, поставил подпись, а потом неожиданно добавил: «Корнеев, тебя на доску».
Антон смутился:
— Я просто снял трубку.
— Иногда это «просто» и есть всё, — сказал начальник и махнул рукой: «Иди».
На стене отдела появилась новая рамка: «За внимательность и грамотные действия». Антон проходил мимо, не задерживаясь. Его рамкой сейчас был чужой коридор с бумажкой «112» и детским почерком «сосед Витя».
Зимним вечером, когда в отделе снова пахло чаем и мокрыми рукавицами, телефон позвонил почти так же — коротко, на одном дыхании. Антон поднял трубку:
— Дежурная часть. Слушаю.
— Алло, — тонкий голос дрогнул. — Я одна дома. Мама ушла к соседке и сказала: «Я на минутку», а её всё нет. Мне страшно. Звоню, потому что на бумажке так написано.
Антон взглянул на часы:
— Как тебя зовут?
Девочка назвала имя и адрес. Антон тихо уточнил, закрыта ли дверь, горит ли газовая конфорка, есть ли рядом взрослые. На другом конце вздохнули и сказали: «Горит свет. Газ — нет. Дверь закрыта». Антон попросил назвать номера телефонов мамы и соседки, включил громкую связь, параллельно набрал участкового. Через десять минут всё уладилось: мама вернулась, извинялась, участковый поговорил — не «наказал», а объяснил, как делать правильно.
Антон положил трубку и на секунду прикрыл глаза. Он подумал, что этот город — как дом Лизы: в нём слишком много закрытых дверей, но иногда кто-то оставляет щель. И этой щели хватает, чтобы вошёл воздух и прошёл голос.
Когда весной наконец подсохли дорожки, Антон пришёл к Лизе с маленьким подарком. Это был деревянный домик с открывающейся крышей. Лиза улыбнулась — так, что в улыбке мелькнули сразу и детская радость, и что-то очень взрослое.
— Это чтобы хранить бумажки? — спросила она.
— И бумажки, и карандаши, — сказал Антон. — И ещё — чтобы помнить: у дома всегда есть крышка, которую можно поднять.
Ирина поставила чайник и сказала:
— Лиза сегодня сама сказала соседке «нет» — та позвала в подъезд «посмотреть котят». Мы потом вместе с соседкой разговаривали. Она просто не подумала, что так нельзя звать.
— Вот и хорошо, — сказал Антон. — Взрослым тоже иногда нужен «урок одного слова».
Лиза погладила домик, открыла, положила туда жёлтый блокнот и карточку с цифрами. Закрыла крышу и сказала почти весело:
— Теперь у меня есть домик, который всё помнит.
История Лизы — не сенсация на первой полосе. Она не про героев в накидках. Она про то, как одна девочка позвонила ночью и как один дежурный снял трубку. Про то, как в квартире оставили щель и как воздух успел. Про то, как чужие люди вовремя пришли и сделали своё — тихо, без фейерверков и оркестров.
И если этому нужна точка, то она будет не жирной, а рабочей: бумажка с цифрами на коридорной стене. Датчик, который иногда пищит зря — и слава богу. Дверь, которую больше не закрывают «намертво». И телефон, который в три утра снова звонит — и снова кто-то говорит: «Дежурная часть, слушаю».
Антон теперь ещё чаще смотрел на часы в эти минуты. И каждый раз, когда стрелки подползали к без десяти три, он ловил себя на том, что улыбается уголком рта. Потому что между «тишиной» и «жизнью» действительно лежит один звонок. И пока есть те, кто умеет его услышать, свет в окнах будет загораться даже в самые долгие ночи.
Aucun fichier choisiAucun fichier choisi
