Глава 1: Тишина после крика
Холодный октябрьский дождь лупил по сайдингу нашего дома в коттеджном посёлке Лесной Берег, и этот звук обычно убаюкивал — как метроном: ровно, спокойно, безопасно. Но в ту ночь он казался не колыбельной, а предупреждением, будто кто-то стучал снаружи и просил меня проснуться вовремя.
Я была выжата как тряпка: шестидесятичасовая неделя в конторе, бесконечные звонки, сроки, чужие “срочно” и “вчера”. Михаил уехал в Петербург на конференцию, и я осталась одна с Лизой — нашей семилетней, худенькой, упрямой девочкой, которая умела молчать, даже когда ей было плохо. Тогда я думала: “она просто характерная”. Теперь я знаю другое слово.
Я провалилась в сон под тремя одеялами и дошла до той стадии, где ты вроде бы слышишь мир, но тело уже не слушается. И именно тогда дверь спальни скрипнула — тонко, неприятно, как иголкой по стеклу. Мы сто раз собирались смазать петли, но всё откладывали: “потом, в выходные”.
— Мамочка? — прошептал голос. Маленький, дрожащий. — У меня живот… очень болит…
Я не открыла глаза. Я даже не повернулась сначала — только простонала и, тяжело перекатываясь, посмотрела на будильник: 02:43. В груди вспыхнула злость — горячая, иррациональная. Третья ночь подряд. Третий раз, когда меня выдёргивали из сна, которого и так не хватало.
— Лиза, иди спать, — пробормотала я в подушку, голос был густой и злой от усталости. — Ничего страшного.
— Мам… он твёрдый… как камни… — всхлипнула она. Я слышала, как она шаркает ближе к кровати, и в нормальную ночь эти шаги растопили бы меня моментально. Но в ту ночь они звучали как помеха. Как ещё один пункт в списке того, что “мешает”.
Я щёлкнула лампой, свет ударил по глазам. Лиза стояла в больших пижамных штанах с единорогами и держалась обеими руками за живот. Лицо было бледным, но тени и сон делали всё смазанным. Главное, что я заметила, — раздражение. Главное, что я не заметила, — страх.
— Конечно болит, — огрызнулась я, растирая виски. — Я видела фантики в мусорке. Ты доела “Сникерсы”, да? После Хэллоуина у тебя же крышу сносит от сладкого.
Она быстро покачала головой. Глаза были влажные, слишком взрослые.
— Нет, мамочка… я не ела. Честно.
— Не ври! — голос сорвался выше, чем я хотела, и по её плечам прошла дрожь. — Поела гадости — вот и живот. У меня в восемь важная презентация. Я не могу сейчас это разбирать.
— Пожалуйста… — выдохнула она, и слеза оставила дорожку по щеке.
— Спать. Сейчас же. — Я указала на дверь. — Разбудишь ещё раз — никакого планшета месяц. Поняла?
Она смотрела на меня долго — будто искала во мне ту маму, которая обычно прижимает к себе и спрашивает: “где болит, покажи”. В её глазах было не капризное “хочу внимания”, а настоящий ужас. И я… я его не увидела. Не увидела, как она дышит поверхностно. Не увидела, что она стоит согнувшись и не может выпрямиться.
Она развернулась медленно и вышла, плача беззвучно — так плачут дети, которые уже не верят, что их услышат. Я выключила свет, почувствовала укол вины и тут же утонула в усталости: “газики”, “запор”, “нервы”, “школа”. Любая отговорка, лишь бы не вставать.
Я уснула под дождь — и не знала, что это был последний раз, когда я увижу, как Лиза ходит по дому сама, уверенно, на своих ногах.
В 06:30 заорал будильник. Серое утро, серые тучи, тусклый свет. Я нажала “отложить” и всё же поднялась: кофе. Мне нужен был кофе, чтобы стать человеком. Я вышла в коридор и прислушалась — обычно уже грохочут мультики, уже хлопают дверцы шкафчиков, уже шуршат носки. Но дом был мёртвым.
— Лиза? — позвала я сипло. Тишина. Я подумала: “дуется”. И даже в этом нашла себе оправдание: “ну да, я была резкой… но ничего”.
На кухне я включила кофеварку и увидела приоткрытую крышку мусорного ведра. Открыла машинально: сейчас найду фантики — и станет легче. Ведро было пустым. Кофейная гуща, пустой пакет молока. Никаких фантиков.
Холодный камень провалился мне в живот. Она не врала.
Я бросила всё и побежала наверх, перескакивая ступени. Тишина стала не просто тишиной — она стала давлением. Я распахнула дверь в её комнату. Шторы “блэкаут” были плотно задвинуты, внутри — сумрак.
— Лиз, вставай, пора… — начала я бодро, но голос сорвался. Она лежала комком. Я коснулась её плеча — и пальцы почувствовали мокрую ткань.
Я откинула одеяло. Лиза была вся в поту, волосы прилипли ко лбу, кожа стала серо-белой, губы — синеватыми. Она приоткрыла глаза, и они тут же закатились. Из горла вырвался стон — низкий, влажный, чужой для ребёнка.
— Мам… жарко… — выдохнула она. Я положила ладонь ей на лоб: жара было столько, будто под кожей горел маленький костёр.
И тогда я увидела живот. Пижамная кофта задралась, и я увидела не “вздутие” и не “переела”. Я увидела выпирающую, натянутую, перекошенную округлость, будто внутри лежал тяжёлый ком, который не должен там лежать. Кожа блестела от натяжения, проступали вены. Справа — бугор, будто что-то давило изнутри, пытаясь “выйти”.
Я едва коснулась — и под пальцами было каменно. Не мягко, не “газами”, не “пройдёт”. Каменно. Лиза вскрикнула, выгнулась, лицо исказилось. И тогда я поняла, что ночь была не капризом, а просьбой о спасении.
Я даже не надела обувь. Не взяла куртку. Схватила её на руки — и только в дневном свете коридора заметила: руки и ноги у неё стали тонкими, как спички. Она худела везде, кроме этого ужасающего живота. Как я могла… как я могла не видеть.
Дорога до Морозовской детской больницы обычно занимает минут двадцать. Я долетела за девять. Я сигналили, обходила пробки, дышала рваными вдохами, всё время смотрела в зеркало: Лиза становилась всё “дальше”, будто уходила от меня.
— Прости… прости меня… — бормотала я, сжимая руль так, что костяшки побелели. В голове вспыхивали воспоминания: “штаны тесные” — я сказала “выросла”; “не доела ужин” — я сказала “капризничает”; “мам, там будто шевелится” — я сказала “пищеварение”. Я собрала все её сигналы и сложила их в слово, от которого хотелось содрать кожу: “игнорировала”.
В приёмном покое я влетела внутрь босиком, в пижаме, с ребёнком на руках. Кричала так, что люди оборачивались. Медсестра за стеклом поднялась и начала что-то про оформление, но я почти ударила ладонью по стойке: “посмотрите на неё”.
Она увидела серую кожу. Синие губы. И живот. Её лицо изменилось мгновенно: никакой бюрократии, никакого “подождите”. Она нажала кнопку тревоги и закричала, чтобы принесли каталку и врача. Лизу вырвали из моих рук — не грубо, но решительно, как вырывают человека у смерти.
— Это аппендицит? Непроходимость? — цеплялась я за рукав медсестры. Она на бегу положила руки на живот… и вдруг остановилась. Побледнела. И посмотрела на меня так, будто увидела не меня, а то, что стоит за моей спиной.
— Это не аппендикс… — прошептала она. — И не опухоль.
— Тогда что?!
Она сглотнула. Руки у неё дрожали.
— Я почувствовала пульс… — сказала она. — И он был не её.
Двери за Лизой захлопнулись, и я осталась в стерильном коридоре, понимая только одно: внутри моей девочки было что-то, что не должно быть живым… но оно жило.
Глава 2: Стеклянная стена
Ожидание в больнице — это особый ад: запах антисептика, усталый кофе, чужие стоны за дверями и ощущение, что время специально тянется медленнее, чтобы ты успел сойти с ума. Я сидела на жёстком пластиковом стуле, босые ноги были грязные от пола, пижама липла к коже от Лизиного пота. Люди смотрели. Конечно, смотрели.
Каждый раз, когда автоматические двери раздвигались и впускали мокрый холод, я вскакивала, будто меня били током: “сейчас выйдут… сейчас скажут… сейчас разрешат увидеть”. Но никто не выходил ко мне. Три часа — и только пустота.
Телефон завибрировал: Михаил. На секунду мне показалось, что легче не брать. Если не отвечать, это не будет реальностью. Но я взяла.
— Ну как вы там? — голос у него был бодрый, на фоне звенели бокалы, кто-то смеялся: вечерний фуршет. — Лиза нормально? Ты говорила, ей вчера было не очень.
У меня перехватило горло, слёзы потекли сами.
— Миша…
Он мгновенно стал другим:
— Света? Что случилось?
— Я в больнице. Это Лиза. Её забрали… говорят, срочно… живот… всё очень плохо…
— Я еду домой, — отрезал он. — Сейчас же. Буду часа через четыре.
— Миша… я…
— Что произошло?
— Я не знаю! — сорвалась я. — Я проснулась, а у неё живот огромный, как будто… как будто…
Я не смогла договорить, но он и так понял. На другом конце повисла тишина.
— Ей семь… — прошептал он.
— Я знаю! Это не… не то! Медсестра сказала, что почувствовала пульс… не её…
Он выдохнул так, будто ударился о стену.
— Я выезжаю. Если врач выйдет — звони сразу.
Связь оборвалась. Я уронила телефон на колени и сидела, уставившись в одну точку, повторяя про себя: “пульс… не её”.
И именно тогда передо мной остановилась пара аккуратных коричневых туфель. Я подняла голову и увидела не врача и не медсестру. Женщина в сером жакете с бейджем. “Органы опеки”.
— Миронова Светлана? — спросила она спокойно, без тепла.
— Да. Где моя дочь?
— Нам нужно задать вам несколько вопросов. Пройдёмте в кабинет.
Это не было приглашением. Меня повели в маленькую комнату без окна. Круглый стол, коробка салфеток. Как в местах, где людям сообщают плохие новости.
— Врачи стабилизируют ребёнка, — сказала она, открывая папку. — Когда вы впервые заметили увеличение живота?
— Сегодня утром… около половины седьмого.
Она подняла бровь:
— Вы уверены, что “образование” такого размера появилось за ночь? По словам врача, оно примерно с… крупный мяч. Оно сместило органы. У ребёнка признаки истощения: организм долго не усваивал питание. Вы не замечали, что она худеет, а живот растёт?
Стыд обжёг лицо. Я попыталась говорить, но слова были жалкими: “много работы”, “Миша в разъездах”, “она сама одевается”, “она тихая”.
— Ей семь, — ровно сказала женщина. — Семилетние не “сами по себе”. Они зависят от взрослых.
— Я думала, это просто… она растёт…
— “Растёт” — это мягко. А тут — плотное, почти каменное.
Я ударила ладонью по столу, потому что иначе закричала бы.
— Я люблю свою дочь! Я привезла её! Я не…
— Вы привезли её тогда, когда стало критично, — перебила она. — Мы обязаны проверить возможное медицинское бездействие. К вам также приедет сотрудник полиции.
Дверь открылась, и в кабинет вошёл мужчина в хирургической форме — уставший, с маской под подбородком. На шапочке у него были нарисованы смешные динозавры, и от этого контраста стало ещё страшнее.
— Светлана Миронова? — спросил он.
— Да! Я мама. Лиза жива?
— Жива, — сказал он. — Но ситуация тяжёлая. Я Арсений, ведущий детский хирург. Мне нужно показать вам снимки. Нам потребуется ваше согласие на очень рискованное вмешательство.
— Делайте что угодно.
— Пойдёмте.
Он увёл меня из кабинета, подальше от папки опеки, по служебным коридорам, в тёмную комнату с мониторами. На экране — чёрно-белое изображение: Лизин торс, тонкие рёбра, хрупкий позвоночник. А внутри — огромная светлая масса, занявшая почти всё место, где должны быть органы.
— Это рак? — прошептала я.
— Нет, — сказал Арсений и постучал по экрану. — Посмотрите внимательнее.
Я всмотрелась — и почувствовала, как в животе холодеет. Внутри массы угадывались формы, слишком знакомые: дуга, похожая на челюсть… белые точки, похожие на зубы…
— Это… зубы? — я сказала еле слышно.
— Да. И не только, — тихо ответил он. — Есть костные структуры, волосы, ткани. Существуют редкие случаи — “плод в плоде”, паразитирующий близнец, который не развился, но остался внутри.
— Близнец?..
— Не ребёнок в привычном смысле. Без полноценного мозга, без нормальных органов. Но в вашем случае есть то, что не укладывается в схему.
Он включил другое изображение — видеопетлю УЗИ. Я увидела, как что-то внутри массы… дёрнулось. Не ритмично, не “пульс”. Как движение. Как реакция.
— Оно… двигается?
Арсений медленно кивнул:
— Каждый раз, когда мы пытаемся усыпить Лизу, оно реагирует. Её показатели падают, а “оно” будто ускоряется, будто забирает на себя всё. Мы не понимаем механизма, но факт один: если уйти в глубокий наркоз, это может её убить.
— Тогда что вы будете делать?
— Нам придётся идти на операцию так, чтобы Лиза была частично в сознании. Она может слышать. Может чувствовать давление. Это единственный шанс.
Я стояла, глядя на экран, и мне казалось, что мир расползается. Внутри моей девочки было нечто, что не хотело умирать. И оно было уже слишком близко к её жизненно важным сосудам.
— Делайте, — прошептала я. — Пожалуйста. Спасите её.
Арсений кивнул и уже на выходе спросил, будто между делом:
— Вы сказали, боли начались три года назад?
— Да… тогда ей было четыре… я думала, непереносимость…
Он задержался у двери и странно посмотрел на снимок:
— По плотности костей и темпу роста… да. Это сходится. Но тогда получается, что что-то… разбудило это три года назад.
Эта фраза ударила по мне сильнее, чем слово “операция”. Я машинально села в ожидании, закрыла глаза — и попыталась вспомнить, что было три года назад.
Глава 3: Фото, которое я не должна была увеличивать
Я сидела одна в ожидании и слышала, как секунды стучат внутри черепа. Михаил был ещё далеко. В голове крутилась фраза Арсения: “что-то разбудило”. Я пыталась нащупать в памяти тот момент, когда Лиза из весёлой малышки стала “часто с животом”, “мало ест”, “тошнит по утрам”, “штаны давят”, “капризничает”.
И вдруг я вспомнила лето. Середину июля. Поездку на озёра — на Селигер. Тогда Лиза училась кататься на велосипеде без дополнительных колёсиков и смеялась так громко, что на неё оборачивались взрослые. Мы жили в домике у воды, жарили сосиски, дышали сосной, и мне казалось, что жизнь, наконец, стала нормальной.
В один из дней она играла у кромки воды, а я читала книгу в нескольких десятках метров. И вдруг — крик. Я сорвалась с места, прибежала — Лиза мокрая, кашляет, плачет, выплёвывает воду. “Упала”, сказала она. “Наглоталась”. Я прижала её к себе, отругала за то, что лезет туда, где скользко, и всё закончилось. Мне так казалось.
Вечером у костра она пожаловалась:
— Мам, горло щиплет… и я проглотила… живчика.
— Какого ещё живчика? — засмеялся Михаил, подкидывая дрова.
— Ну… он шевелился… — серьёзно сказала Лиза. — В воде был.
Я тогда махнула рукой: “Да это головастик или букашка, желудок всё переварит”. Мы посмеялись. Два дня спустя Лиза впервые сказала, что у неё “тянет живот”. И с тех пор это возвращалось, как плохая привычка.
Я вытащила телефон дрожащими руками и открыла галерею. Пролистала назад — “лето”, “осень”, “зима”, снова “лето”… Три года. Папка называлась просто: “Селигер — лето”.
Я листала фотографии: Михаил у мангала, я в спасжилете, Лиза с ракушками, Лиза у воды с ведёрком. И именно на этой фотографии всё во мне оборвалось.
Я увеличила ведро. В мутной воде плавало что-то странное — бледный полупрозрачный мешочек, небольшой, размером с орех. И внутри этого мешочка…
Я увеличила ещё. Картинка рассыпалась на пиксели — но я всё равно увидела. Одна мутная, молочная точка, похожая на глаз.
Телефон едва не выпал из рук. Холод поднялся по позвоночнику. Это было не “плод в плоде”. Это не было “что-то, что осталось с рождения”.
Лиза что-то проглотила в озере. И три года она была… инкубатором.
Двери операционного блока распахнулись, и по коридору пробежала медсестра — взъерошенная, в пятнах, голос сорвался в истерику:
— Тревога! Нужна охрана! Нужны ремни! Оно… оно не остаётся в лотке!
У меня отнялись ноги. Я вскочила:
— Это Лиза! Это её операционная! Что там?!
Медсестра повернулась, и в её глазах был не профессиональный стресс — там был первобытный ужас.
— Мы… достали… — выдавила она. — Но оно… прыгнуло… на доктора…
В коридоре завыла тревожная сирена, послышались команды, щёлкнули замки. Кто-то крикнул про “закрыть этаж”. Я рванула вперёд — меня схватила охрана.
Через маленькое стекло в двери операционной я увидела силуэт Арсения у стены. Он дёргался, как кукла. А на его шее и плечах — что-то светлое, тонконогое, цепкое, не похожее ни на что человеческое.
И это “что-то” повернуло ко мне то самое молочное… единственное… “глазное” пятно.
Мне показалось — клянусь — оно улыбнулось.
Глава 4: Палата криков
Когда в коридоре погас основной свет и остались только красные аварийные лампы, больница перестала быть больницей. Она стала лабиринтом. Стены казались мокрыми, воздух — плотным. В стекле отражались бегущие люди, и в каждом отражении была паника, как инфекция.
Охранник держал меня, прижимая к стене, но я вырывалась, шептала и кричала одно и то же: “там моя дочь”. Внутри операционной движение стало хаотичным: кто-то падал, кто-то пытался отступить, а “оно” уже не выглядело бесформенной массой. Снаружи, в свободе, оно словно расправлялось — как мокрый паук, который долго был сложен в кулак.
Я не буду описывать всё, что я увидела — потому что потом мне снились эти формы, и я просыпалась с криком. Но я запомнила главное: “оно” не просто кусало. Оно будто цеплялось за человека, врастало, искало, где подключиться, как подключаются к проводу.
Сирены выли. По громкой связи кто-то повторял команды, двери щёлкали магнитными замками. И вдруг — тишина. Такая, что звенело в ушах.
Я прижалась к стеклу и увидела Лизу на столе. Она дышала — быстро, поверхностно. Живая. Её живот был разрезан, накрыт простынями. Я не понимала, как она ещё может быть жива — и вместе с этим понимала: если я не заберу её сейчас, я больше никогда её не заберу.
Арсений поднялся. Но поднялся не как человек. Его голова была наклонена под странным углом, движения — рваные, будто кто-то учился ходить в чужом теле. На его спине, у основания шеи, сидело “оно”. Молочный “глаз” моргнул.
Охранник рядом тихо сказал:
— Доктор… вы…
И в этот момент я услышала звук не ушами — внутри головы. Как скрежет, как треск радио, как камни в жерновах:
…Голодно…
Арсений сделал шаг к двери. Охрана подняла оружие. Кто-то крикнул “назад!”. И тогда “он” ударился о стекло всей массой. Стекло пошло трещинами, словно паутина. Прогремели выстрелы — коротко, глухо, как хлопки.
Но “он” не упал так, как падают люди. И не остановился так, как останавливается плоть. В коридоре раздался визг — высокий, режущий, от которого лопнули несколько ламп, и мир опять на секунду стал тёмным.
В этой тьме я услышала ещё кое-что: мелкий, множественный шорох. Как будто сотни ног царапают металл. Мне кто-то схватил руку — медсестра, дрожащая, белая.
— Беги… — прошептала она. — Это не одна тварь…
Она указала на вентиляционную решётку. И я увидела, как оттуда, из тени, падают маленькие полупрозрачные мешочки — не огромные, а крошечные, как виноградины. И в каждой — маленькая молочная точка.
Озеро. “Живчик”. Это была не случайная находка. Это была королева. И она закончила вынашивание.
Глава 5: Улей в больнице
Я не знаю, что именно заставило меня двигаться, когда всё внутри хотело лечь на пол и исчезнуть. Возможно, это была вина. Возможно, любовь. Возможно, страх сильнее боли. Я вырвалась — и, пока люди отступали и кричали, проскользнула в операционную через разрушенную дверь.
— Лиза! — голос у меня был не мой. Я подбежала к столу. Лиза была в сознании. Глаза огромные, зрачки расширены, губы сухие. Она не могла двигаться из-за лекарств, но видела меня.
— Мамочка… — выдохнула она.
— Я здесь, малыш. Я здесь.
Я схватила чистую простыню и прижала к её животу, делая вид, что понимаю, что делаю. Я ничего не понимала. Я просто держала её жизнь руками. Лиза попыталась улыбнуться — страшно, не по-детски.
— Оно… вышло… мне легче… — прошептала она.
Я оглянулась. В углу операционной было то, что я позже назову “гнездом”: тёмные липкие нити, сваленные мешочки, странные движения в тени. Там, наверху, на потолке, висела королева — уже не прячущаяся, уже уверенная. Её “глаз” следил за мной, как прожектор.
Я поняла: если мы останемся, операционная станет ульем. Если я потащу Лизу, она может не выдержать. И всё же выбора не было. Я переложила её на каталку, стараясь не трясти. Она тихо стонала, но не кричала — будто понимала, что крик привлечёт смерть.
Я пыталась найти выход и хоть какую-то защиту — и нашла только больничные предметы, которые в тот момент стали оружием: тяжёлый баллон, металлические стойки, двери с замками. Я закрыла нас в подсобке, задвинула задвижку и прижала Лизу к себе, накрывая её пледом, как будто ткань могла остановить то, что не было тканью.
Снаружи что-то ударяло по двери, шуршало, скреблось. А потом — тишина. И в этой тишине я почувствовала резкий зуд на ноге. Я посмотрела вниз — маленький мешочек присосался к коже. Меня накрыло отвращением и ужасом. Я оторвала его и раздавила каблуком так яростно, будто давила саму судьбу.
Я подняла глаза на маленькое окошко в двери подсобки — и увидела королеву. Она не металась, не паниковала. Она словно… думала. Как инженер. Она двигалась к месту, где искрило оборванным проводом.
И тогда в больнице прогремел взрыв. Не такой, чтобы всё разнести сразу, но достаточно сильный, чтобы коридор наполнился дымом, чтобы посыпалась штукатурка, чтобы сработали пожарные системы. Вода хлынула с потолка, превращая кровь, грязь и страх в скользкую кашу.
Я вытащила Лизу в дымный коридор. Нам нужно было наружу, к людям, к спасению. Но спасение закончилось там, где я увидела Михаила.
Он бежал к нам по коридору — мокрый от дождя, глаза расширены.
— Света! Лиза! — выдохнул он. — Я видел вспышку… что случилось?!
Он наклонился к каталке — и лицо у него побелело. А потом он поднял на меня взгляд, и в этом взгляде было что-то… гладкое. Не его.
Он коснулся моей щеки холодной ладонью и произнёс ровно, слишком ровно:
— Всё хорошо. “Живчик” сказал, что ты придёшь.
У меня остановилось сердце. Я увидела под воротником на его шее ритмичное выпирание — будто что-то жило под кожей и дышало. Михаил улыбнулся. И эта улыбка была чужой.
Из тумана и дыма позади него выходили люди — медсёстры, пациенты, охрана. Они двигались рвано, как марионетки. И все улыбались.
Я поняла: больница уже не место лечения. Она — улей.
Глава 6: Поцелуй Иуды
— Не подходи, — сказала я, поднимая скальпель, который даже не помнила, как взяла. Руки дрожали. Но злость была сильнее страха.
— Света, ты устала, — произнёс “Миша” тем же голосом, но с неправильной интонацией, будто слова подбирали по инструкции. — Королева не злится. Она благодарна. Ты три года носила её род. Ты теперь часть линии.
За его спиной “семья” сжимала кольцо. Они не набрасывались — они ждали. Будто знали, что времени достаточно.
— Что ты сделал с ним? — прошептала я, и слёзы потекли сами.
— Я здесь, — сказал он. — Просто я наконец вижу ясно. Раньше мы жили мелко: работа, счета, нервы. А это… это навсегда.
Я увидела, как по его руке проходит волна под кожей — что-то перемещалось внутри, будто искало удобнее.
— Мам… — тихо позвала Лиза. Она смотрела не на “папу”. Она смотрела на хищника.
— Я не отдам её, — сказала я и сама удивилась, насколько твёрдым стал мой голос.
Я не побежала от них. Я побежала на них. Я толкнула каталку так, что она врезалась “Мише” в ноги, а сама проскользнула сбоку, ударила плечом в медсестру, прорвалась к лестнице. Кто-то закричал в моей голове — не ушами, а внутри:
…Сохранить носителя…
Я тащила каталку по ступеням вниз, ударяя колёсами о каждую ступень. Лиза стонала, я шептала “прости”. Дверь наверху распахнулась, и “Миша” оказался там слишком быстро — будто не бежал, а прыгнул, цепляясь за перила, как насекомое.
Я ворвалась на этаж, где было темнее и тише, и заперла за собой тяжёлую дверь. Где-то рядом — отделение, где обычно ждут жизни. В ту ночь там ждала смерть.
Я нашла в хозяйственной комнате едкие средства, нашла пожарный баллон, нашла кислородные линии на стене — и поняла, что у меня нет “правильного” выхода. Есть только выход любой ценой.
Когда “Миша” вошёл в помещение и сделал шаг ко мне, я не стала слушать слова. Я сделала так, чтобы воздух стал невыносимым для них, чтобы королева закричала, чтобы слизистая мембрана на её теле начала пузыриться и отступать. Я не буду писать, что именно я смешала и как — пусть останется на моей совести и на моей памяти, а не в чьих-то руках как инструкция.
Королева на мгновение отделилась от Михаила, пытаясь уйти вверх, к чистому воздуху. И в этот момент Михаил — настоящий — издал звук. Не ровный, не чужой. Человеческий.
— Света?.. — хрипнул он, и в его глазах на секунду вспыхнула ясность. — Беги… убей нас… убей…
Я сделала выбор, от которого у меня до сих пор дрожат пальцы, когда я его вспоминаю. Я ударила по узлу, где шёл поток газа, я сорвала защиту там, где нельзя срывать, и превратила помещение в ловушку для огня.
Я схватила каталку и рванула к аварийному выходу, к внешней лестнице. Позади раздался грохот, вспышка, жар ударил в спину, стекло посыпалось. Целый участок крыла больницы превратился в пылающую пасть.
Я лежала на металлической площадке пожарной лестницы, оглушённая, с обожжённой кожей, и слышала, как вдали воют сирены пожарных. Я посмотрела на Лизу — она была без сознания, но дышала. И это было единственное, что имело значение.
Я начала спускаться вниз — медленно, ступень за ступенью. И думала: “всё… всё закончилось”.
Но у земли, у бордюра, я увидела маленький полупрозрачный мешочек. Потом ещё один. И ещё. Они катились к ливнёвке.
Взрыв не уничтожил их. Он их разнёс. Он помог им распространиться.
Глава 7: Тихий пассажир
Я спряталась с Лизой в тёмном переулке — подальше от света, от людей, от тех, кто уже мог быть “не людьми”. У меня тряслись руки, но я нашла в украденном из отделения наборе нитки и иглу и начала грубо стягивать Лизину рану. Я не была врачом. Я была матерью, у которой остался один навык: не отпускать.
Лиза открыла глаза. Они были всё ещё карими. Не молочными. Но взгляд у неё был старше, чем должен быть у семилетней.
— Мамочка… папа в огне? — прошептала она.
Мне захотелось соврать. Сказать, что он сейчас прибежит, что всё будет хорошо, что мы поедем домой и будем пить чай. Но я вспомнила его крик: “убей нас”.
— Папа… спас нас, — выдохнула я. — Он… ушёл.
Лиза едва заметно покачала головой:
— Нет. Он… тут. Я слышу. Он внутри… этого гула.
Меня пробрал холод. И тогда я почувствовала зуд у основания черепа — там, где шея переходит в голову. Я нащупала маленький твёрдый бугорок. Он пульсировал. Ровно. Настойчиво.
Это был не мой пульс.
Я не закричала. Голос умер где-то между больницей и огнём. Я поняла: во мне что-то есть. Но оно не пытается дергать мои руки, как дергало Арсения и Михаила. Оно делает другое — подкармливает меня силой, выключает боль, вливает холодную энергию, чтобы я везла Лизу. Чтобы я доставила её туда, куда нужно королеве.
— В воду, — прошептала Лиза, будто повторяя чью-то команду. — Ей домой надо…
Я почувствовала, как усталость исчезает. Ноги, которые должны были подкашиваться, стали чужими и сильными. Я поднялась, повезла каталку по тёмным улицам, обходя толпы, где уже могли быть заражённые.
К востоку от наших кварталов начинались лесополосы и водохранилище — то самое, из которого город пьёт воду. Ночью оно было чёрным зеркалом. Я шла и шла, пока вдалеке не исчезли отблески пожара и не остался только лесной запах и влажный холод.
В витрине закрытого магазина я случайно увидела себя. Глаза красные, сосуды лопнули. А в центре зрачка — крошечная молочная точка.
Я больше не была просто Светланой Мироновой. Я была проводником.
Глава 8: Возвращение к воде
Водохранилище встретило нас тишиной. Луна висела низко, вода шевелилась у берега, как будто дышала. Я вывезла каталку на деревянный пирс, и доски под ногами скрипнули так же, как скрипнула ночью дверь в спальню. Круг замкнулся.
Лиза села. И я увидела, что она выглядит… лучше. Слишком лучше. Щёки порозовели, движения стали плавными и уверенными, словно боль осталась где-то там, в операционной. Только кожа у неё чуть светилась влажным, молочным отблеском, который нельзя было объяснить ни лампой, ни луной.
— Мы пришли, мамочка, — сказала она. Но голос звучал не как детский — будто в нём было много шёпотов сразу.
— Лиза… — я попыталась протянуть к ней руки. — Мы можем… мы можем найти помощь… другого врача…
— Нет, — спокойно сказала она. — Есть только цикл.
Она встала и пошла к краю пирса. Я шагнула следом — и вдруг поняла: тело меня не слушается. Руки зависли. Ноги приросли к доскам. Бугорок на шее сжался, будто поводок.
— Спасибо, что несла меня, Света, — сказала Лиза и повернулась.
Её лицо дрогнуло, как поверхность воды от капли. Кожа у линии челюсти разошлась не кровью, а странным “раскрытием”, будто цветок распускается. Под этим был не ужас в человеческом смысле — было что-то древнее и чужое, полностью живое, полностью уверенное. Молочный “глаз” сиял ровно.
Я пыталась закричать внутри себя: “вернись”, “Лиза”, “пожалуйста”. Но рот не открылся.
Лиза — или то, что было в ней — мягко улыбнулась человеческой улыбкой, от которой у меня разорвалось сердце, и просто откинулась назад в воду.
Всплеск. Круги по воде разошлись молочным светом.
И в тот же миг давление на моей шее исчезло. Я рухнула на колени, хватая воздух, как утопающий. Бугорок на затылке будто усох и отвалился, превратившись в серую крошку, которая рассыпалась пеплом.
Я подползла к краю и заглянула вниз. В глубине я увидела сотни и тысячи маленьких светлячков — мешочки. Они следовали за ней. Они плыли туда, где находятся заборные решётки, где вода уходит в трубы.
К утру эти “живчики” могли оказаться в каждом кране. В каждой кружке. В каждом душе.
Я вытащила телефон — один деление связи. Я не звонила в полицию: кто поверит? Не звонила в службы: слишком медленно. Я открыла соцсеть и попыталась загрузить ту самую фотографию с Селигера — где в ведре виден мешочек с молочной точкой. Я начала печатать: “Оно в воде. Не пейте воду…”
И тогда холодная мокрая ладонь закрыла мне рот.
Я подняла глаза и увидела полицейского из больницы. Он не кричал. Он улыбался. Глаза у него были молочно-белыми.
— Не порти сюрприз, Света, — прошептал он. — Всем нужна семья.
Он вырвал у меня телефон и бросил его в воду. Экран мигнул и исчез в глубине.
Я смотрела на огни города вдали — миллионы окон, миллионы людей, которые спят и утром захотят пить. Я закрыла глаза и поняла, что больше бежать некуда.
Я просто ждала укуса.
Основные выводы из истории
Иногда самое страшное начинается не с чудовища, а с усталости, которая делает нас глухими к тем, кого мы любим.
Ребёнок почти никогда не “капризничает просто так”: повторяющиеся боли, странные жалобы, резкие изменения внешности и поведения — это всегда повод остановиться и проверить.
Вина может парализовать — или заставить действовать. Но она не отменяет главного: ответственность за маленького человека всегда на взрослом, даже когда взрослый выжат до предела.
Самая опасная тишина — та, что наступает после крика: когда кажется, что всё закончилось, а на самом деле беда только набирает силу.
И, наконец, страх становится оружием только тогда, когда его признаёшь: не прячешься от него, а используешь, чтобы защитить тех, кого ещё можно спасти.
