Это случилось в начале ноября, когда темнело рано, а в подъезде пахло мокрыми шапками и холодным железом батарей. В тот вечер, когда дверь за Алексеем хлопнула, я подумала, что всё вокруг рухнуло. Но всего через три дня, когда он стоял на моём пороге на коленях и шептал: «Возьми меня обратно», я вдруг с удивлением заметила: внутри меня что-то уже окончательно переломилось.
Когда-то мы с Алексеем любили друг друга до головокружения.
Мы познакомились в университете, когда жизнь ещё казалась длинной дорогой без развилок. Мы были той самой парой, на которую украдкой смотрят в коридоре — всё время вместе, всё время смеёмся, будто вокруг никого нет. Он прятал смешные записки между страницами моих конспектов, а я собирала ему в дорогу на ночные подготовки простые бутерброды с колбасой и огурцом.
Мы делились всем: мечтами, страхами, планами. Клялись, что построим семью «не как у взрослых», не как в тех тяжёлых, молчаливых браках, что мы видели дома.
И какое-то время казалось, что у нас получается.
Потом пошли годы. Четверо детей, бесконечные кружки и уроки, очередь в поликлинике, родительские собрания в школе, смены на работе, покупки, счётчики, квитанции, стиральная машинка, гудящая по вечерам, и сушилка, увешанная носками. Снаружи мы, наверное, походили на любую другую семью из нашего двора: немного суматохи, немного смеха, чуть вечной усталости.
Но под этой рутиной я несла на плечах львиную долю тяжести.
Я выходила на работу снова и снова — как только младшая достигала шести месяцев, как это было со всеми детьми. Не от хорошей жизни: сердце рвалось остаться с малышами, но у нас не было выбора. Мама давно болела, её лекарства стоили дороже нашей квартплаты, а государственный полис покрывал крохи. Алексеевой зарплаты не хватало. Значит, тянуть надо мне. Счета не ждут, пока ты придёшь в себя — это простая истина, которую я усвоила слишком быстро.
Алексей никогда не был особенно романтичным — ни в институте, ни потом. Ни букетов по поводу и без, ни стихов под окнами. Но он и не был жестоким. Он был «надёжный»: приходил вовремя, играл с детьми на ковре, чинил розетки, вёл машину на дачу, держал дом на ходу.
Я убеждала себя: этого достаточно. Не обязательно всё время чувствовать себя особенной. Главное — мы партнёры. Мы тянем вместе. Мы растим детей. Мы держим удар.
Но после рождения младшей что-то незаметно сдвинулось.
Моё тело, четыре беременности за неполный десяток лет, говорило само за себя. Талия расплылась, джинсы сидели иначе, и вечная недосыпь делала лицо тусклым. Душ — это пять минут между смесью и коляской. Тушь и помада куда-то испарились из жизни. Хорошим утром считалось то, в которое я успевала почистить зубы до того, как разбудить старших в школу.
Мне казалось: Алексей всё это видит. Видит, как я подскакиваю ночью в два, а потом в шесть, собираю всех по комнатам, звоню врачам с работы, бегу в магазин за молоком, проверяю тетради, не забываю о справках, о взносах на ремонт. Значит, он поймёт, почему не до спортзала и не до платьев.
Но вместо понимания посыпались слова, которые резали, как стекло.
— Юль, ты в зеркало вообще смотришься перед выходом? — сказал он однажды, натягивая ботинки у двери.
— Боже, ты себя запустила, — фыркал в другой раз. — Ну хоть чуть-чуть постарайся. Для меня, хотя бы.
Сначала я думала: нервы. Работа давит. Но уколы сгущались, становились острее, целенаправленнее.
Скоро это были уже не реплики, а целые обвинительные речи — как будто он готовился заранее, подбирал формулировки, репетировал в машине.
Однажды в субботу я пыталась вывести всех на прогулку: застёгивала куртки, искала варежки, заталкивала в рюкзак термос и яблоки. Алексей перегородил мне путь у двери, скривился:
— Сделай нам всем одолжение: не выходи из дома в таком виде. Не хочу, чтобы соседи в лифте ржали у меня за спиной. Они и так уже шушукаются.
Я застыла с сумкой на плече, с капризным младенцем на руках и тремя детьми вокруг. Как человек, который когда-то держал моё лицо ладонями и шептал, что любит, теперь смотрел на меня, как на позор?
Дальше — больше.
Я слышала, как он шепчется с давними приятелями по телефону:
— У тебя? Да, у тебя. У нас неудобно… Ты не поймёшь, пока не увидишь. Она… в общем, сейчас неважно выглядит.
Он почти перестал звать кого-то к нам. Когда я спросила почему, он отрезал:
— Потому что не хочу, чтобы на тебя так смотрели. И на этот бардак. Стыдно.
Я замкнулась. Не потому, что стыдилась себя — а потому, что тот, кто клялся любить, убедил меня, будто я недостойна того, чтобы меня видели.
Перелом случился в самый обыкновенный вторник.
Я складывала детские футболки в стопки, когда Алексей вошёл, шлёпнул портфель о пол и — не взглянув ни на меня, ни на детей — почти равнодушно произнёс:
— Я хочу развода, Юля.
— Что? — у меня перехватило горло.
— Я ещё молодой, — он даже не повысил голос. — Не собираюсь тратить жизнь вот так. Ты собой совсем не занимаешься. Я не буду вечно застревать с человеком, который выглядит… — он повёл рукой, будто отмахиваясь от меня, — …вот так.
— Лёша, у нас четверо детей, — прошептала я.
— Привыкнут, — пожал плечами. — Я уже давно друзьям говорю: всё, хватит с меня этого брака. Одна ты не понимала.
В тот же вечер он собрал чемодан. Детей спать не поцеловал. Не оглянулся. Просто ушёл.
Три дня после этого тянулись, как сизая ноябрьская мгла. Я резала яблоки на тарелки, меняла пелёнки, оттирала с пола пролитый компот, отвечала классной руководительнице в чате, бегала к маме с лекарствами, успокаивала среднюю — у неё снился кошмар — и снова включала стиральную машину. И всё время внутри звенела та самая пустота, с которой сначала не знаешь, что делать: то ли плакать, то ли смеяться, то ли молча сидеть на кухонном стуле, глядя, как из окна тянет чёрным ветром.
На третий день в дверь постучали. Тихо, нерешительно, будто чужой человек заблудился.
Я стояла у плиты, чистила яблоко ножом, когда это «тук-тук» прозвучало второй раз. И я уже знала, кто там. Знала — и всё равно медлила.
Я открыла. На коврике, как мальчишка после драки, стоял Алексей. На коленях. Чемодан рядом, глаза красные, опухшие.
— Юля, — сказал он хрипло, — пожалуйста. Не подавай пока на развод. Пусти меня домой. Пожалуйста.
Трое старших выглянули из-за моей спины; младшую я держала на бедре, как держат всё самое дорогое, что может выскользнуть.
— Почему сейчас, Лёша? — спросила я ровно. — Три дня назад ты был уверен. Что изменилось?
Он ёрзнул, отвёл взгляд, сглотнул:
— Меня сократили. «Оптимизация». Сначала я подумал — вот, знак, как раз начну новую жизнь. А оказалось… это не так просто. Наверное, это судьба, понимаешь? Ну… может, нам стоит попробовать ещё раз. Вместе.
Я тихо выдохнула и едва не усмехнулась. Не потому, что было смешно. А потому, что стало ясно.
Он был здесь не потому, что скучал по мне. Не потому, что пожалел о том, как говорил со мной. Не потому, что дети снились ему ночами. Он пришёл, потому что его «новая жизнь» развалилась за три дня, и деваться ему было некуда.
— Ты не нуждался во мне, когда уходил, — сказала я спокойно. — Не нуждался в детях. Ты хотел свободы. Помнишь?
— Юль, прошу, — почти шёпотом. — Дай шанс. Последний.
Я покачала головой.
— Нет, Лёша. Ты хотел жизни без нас. Вот она. Поздравляю.
Я закрыла дверь. Замок щёлкнул — и вместо того чтобы осесть на пол и разрыдаться, я вдруг почувствовала странное, непривычное ощущение.
Облегчение.
Дом стал тише — и в этой тишине я впервые за много лет услышала собственный голос. Без его вздохов, без кривых усмешек, без постоянного «ты должна». Я стояла на кухне, прислонившись лопатками к холодной двери, и понимала простую, ясную истину: я справлялась всё это время. С четырьмя детьми, с мамой, с работой, с ночами без сна. Я не «запустила себя» — я выживала, вытягивала, держала, шила, варила, считала копейки и улыбалась детям по утрам. Это не делает меня хуже. Это делает меня сильной.
Я не нуждалась в нём. Похоже, я никогда по-настоящему и не нуждалась.
И я больше никогда не позволю никому уверить меня, будто быть матерью четверых, сидеть над уроками, бегать по аптекам и поликлиникам, тащить дом и работу — значит стать «некрасивой». Это значит стать необыкновенно стойкой.
Вечером старший спросил:
— Мам, а папа вернётся?
Я присела рядом, провела ладонью по его вихрам.
— Не знаю, — сказала честно. — Но мы с вами точно справимся.
— Точно? — уточнила средняя, грызя карандаш.
— Точно, — я улыбнулась. — Мы и не такое проходили.
Я уложила их, закрыла дверь в комнату и присела на край своей постели. За окном снова пошёл мелкий снег — не праздник, а привычная московская крошка, которая ложится на подоконники и исчезает к полудню. Я слушала, как в соседней квартире кто-то включил чайник, как в подъезде щёлкнул лифт, и думала о том, что утро всё равно придёт. И я приготовлю кашу, соберу рюкзаки, отнесу маме лекарства и зайду в отдел кадров подписать бумагу о сокращении — не моём, его. И мне не страшно.
Телефон мигал непрочитанным сообщением от Алексея: «Я ночевать у Серёги. Завтра позвоню». Я не ответила. Я выключила звук и, на мгновение задержав пальцы на холодном стекле, убрала телефон в ящик.
На кухне тикали часы — те самые, что мы купили когда-то на рынке вместе, смеясь и торгуясь за сто рублей. Я подумала: странно, как вещи живут дольше слов. И поняла, что больше не жду ни звонка, ни оправданий, ни цветов «в знак примирения». Ничего не жду. Я просто иду дальше — по своему, не чужому расписанию.
На следующий день я снова резала яблоки — так удобнее, когда их четверо и каждый «хочет именно эту дольку». Младшая потянулась ко мне ручками и уткнулась тёплым лбом в плечо. Старшая спросила, можно ли после уроков остаться на репетицию в хоре. Средний попросил найти его шапку «с тем помпоном». Мы смеялись, ругались, мирились — как и всегда. Дом жил.
И где-то там, за стеной, шевелилась новая, ещё не оформленная тишина — тишина, в которой есть место моему дыханию.
Я собрала со стола крошки, вылила компот в чашки и, проходя мимо прихожей, взглядом зацепилась за пустой крючок, на котором висело Алексеево пальто. Пустота крючка была неожиданно лёгкой.
— Мам, а можно сегодня пельмени? — крикнул старший с кухни.
— Можно, — ответила я, — слепим вместе.
И, произнеся это «вместе», я впервые за долгое время услышала в нём не привычную усталость, а спокойную уверенность.
История на этом не заканчивается. Но тот ноябрьский вечер, когда я захлопнула дверь перед человеком, который разучился видеть во мне живого человека, стал для меня чертой. Есть до и после. До — когда я всё время оправдывалась и просила немного тепла. После — когда я стою прямо, говорю спокойно и больше не торгуюсь за уважение.
Продолжение последует.
К началу декабря я уже не вздрагивала от каждого сообщения. Телефон лежал экраном вниз, и дом звучал не его голосом, а нашими — ложки в стаканах, шаги в коридоре, шёпоты из детской. Утром я разложила по конвертам деньги на лекарства маме, на кружок старшей, на проездной. Потом на «Госуслугах» открыла вкладку «заявление о расторжении брака» и подала всё официально. Пальцы дрожали не от страха — от ощущения, что я наконец-то взялась за собственную жизнь, как за тёплое ведро с водой: крепко и двумя руками.
Через пару дней позвонила участковая из загса: назначили дату. Ровный, деловой голос, никакой жалости, да мне она и не требовалась. Я поблагодарила и записала время на стикере, прилепила его к холодильнику между детским рисунком снеговика и списком продуктов. Старший прочитал, нахмурился:
— Это что?
— Наш порядок, — ответила я. — Чтобы нам всем стало понятнее, как жить дальше.
Он молча кивнул, как маленький мужчина, и пошёл за портфелем.
Вечером позвонил Алексей.
— Юля, — голос шуршал, будто он говорил из-под одеяла, — я нашёл подработку. Неважно какую, но нашёл. Давай поговорим.
— Мы поговорим в суде, — сказала я спокойно. — И о детях — отдельно.
— Ты что, железная? — из него прорвалась раздражённая осколком усмешка. — Я же отец.
— Именно, — ответила я. — Отец — это глагол, а не должность.
Первую субботу декабря он пришёл к нам «увидеть детей». Стоял в дверях, переминался, принёс пакет с мандаринами и шоколадными Дедами Морозами.
— Привет, — сказала я. — Зайди в прихожую, снег стряхни.
Дети сгрудились вокруг. Младшая охнула:
— Папа! Ты надолго?
Он посмотрел на меня поверх их голов:
— На пару часов.
— Хорошо, — кивнула я. — В пять — ужин. К этому времени будь добр вернуть их.
Он нахмурился, но промолчал.
Они смеялись в детской, строили железную дорогу, спорили, кому катать паровоз. Я сварила компот, поставила на стол тарелку с мандаринами и ушла в комнату к маме. Мама лежала на диване, укрытая мягким пледом, и вязала шарф.
— Правильно делаешь, — сказала она, не поднимая глаз. — Мужчина, когда хочет вернуться, возвращается не словами, а делами.
— А если он вернётся делами? — не удержалась я.
— Тогда увидишь. Но дверь держи на цепочке.
В пять он привёл детей, как я и просила. Старший шепнул на ходу:
— Он обещал в следующий раз прийти раньше, чтоб помочь с уроками.
— Посмотрим, — сказала я. — Обещать легко.
Декабрь тянулся морозной верёвкой, на окнах снова и снова выступали острые узоры. Утром я ставила на огонь молоко, на ночь замачивала фасоль для супа, по выходным с младшими украшавала бумажными снежинками шкаф. Между делами собирала папку — свидетельства, выписки, копии, заявлений набор. На обложке ровно выводила ручкой: «Юлия П.» — свою девичью букву, как кость, как опору.
Алексей то появлялся, то пропадал. Один раз не пришёл вовсе. Телефон молчал до позднего вечера, потом пришла смс: «Не могу. Завал. Простите». Средняя молча села на подоконник и уставилась в двор, где снег падал крупными хлопьями.
— Мам, — спросила она через паузу, — а если папа не придёт на Новый год?
— Мы его всё равно встретим, — ответила я. — Наш год от папы не зависит.
За неделю до праздников он всё-таки нарисовался с пакетом мишуры и искусственной елью. Настоящую я бы взяла на рынке, но тащить одной — не хотела. Мы разложили ветки, дети спорили, кто повесит звезду, младшая бесконечно перекладывала шары. Алексей стоял рядом, пытался улыбаться. На кухне, пока дети выбирали гирлянду, он наклонился ко мне:
— Юль… Я всё понимаю. Я вёл себя как козёл. Дай шанс. Ради них.
— Ради них мы сейчас и разговариваем, — тихо сказала я. — Шанс у тебя другой — быть отцом. Но в наш дом ты не вернёшься.
Он выдохнул и кивнул, будто ему наконец объяснили простую вещь.
Новый год мы встречали у мамы. Оливье, селёдка под шубой, мандарины, две свечки в стаканчиках из-под йогурта — ровно столько, чтобы было тепло. Я сама нарезала хлеб, сама открыла лимонад, сама чокнулась с каждым ребёнком по очереди. Когда по телевизору заговорили знакомые новогодние слова, младшая уснула у меня на коленях. Я смотрела на её ресницы и думала, что добрые слова можно говорить не только в полночь и не только с экрана.
Алексея в ту ночь не было. Он прислал короткое голосовое: «С Новым годом. Простите». Старший глухо ответил: «Спасибо» — и убрал телефон. Мы вышли на балкон, подышали морозом. На дворе пахло пиротехникой и мокрым железом — как всегда. Я загадала желание, не попросив ничего лишнего: сил на утро и спокойствия на завтра. Больше мне, кажется, было не надо.
После праздников начался суд. Районный, серый, с облупленными стенами, щелью у батареи и бабушкой-вахтёршей, которая метко стреляла глазами, как в старых фильмах. В зале пахло бумагой и шерстяными шарфами. Судья, женщина с спокойным голосом, попросила нас встать. Мы встали.
— Стороны, — сказала она, — поддерживаете заявленные требования?
— Поддерживаю, — ответила я.
Алексей кашлянул, смял шапку в руке:
— Да. Но… прошу учесть, что я… — он замялся. — Я исправляюсь.
Я говорила коротко, без лишних слов. О днях, когда он не приходил. О том, как дети ждали. О моих сменах, о лекарствах маме, о кружках. Оскорблений я не перечисляла: они и так жили между строк. Судья кивала, делала пометки.
— Вопрос алиментов, — сказала она, — урегулируем по закону. График встреч — по соглашению, в интересах детей.
Алексей поднял глаза:
— Я могу забирать их по субботам? И раз в неделю помогать со школой?
Я посмотрела на него и на детей, которые сидели в коридоре на скамье, болтая ногами, и сказала:
— Если будешь приходить вовремя — да.
В январе я устроилась на вторую смену — пару вечеров в неделю брала удалённую подработку. За окнами рано темнело, а у меня над столом горела лампа, и горы цифр рвались в усталые глаза, как внезапная метель. Марина, соседка с пятого этажа, приходила посидеть с малышнёй:
— Давай я посижу, не спорь, всё равно внуки у меня в Питере. Иди, делай своё.
Я покупала ей по дороге пирожные и шептала: «Спасибо».
— Ерунда, — отмахивалась она. — Женщины друг друга вытянут, если мужчины не додумаются.
Алексей несколько раз действительно приходил вовремя. Приводил младшую из сада, помогал старшему с задачами, смеялся над глупыми детскими шутками. Потом снова срывался: то смена, то начальник, то «пробки». Я перестала ждать, но каждый раз говорила одно и то же:
— Не мне — им объясняй.
Он садился на корточки перед средней, смотрел ей в глаза и говорил:
— Прости. Я виноват. В следующий раз приду.
Иногда приходил. Иногда — нет. Дети учились жить не обещаниями, а фактами. И я — вместе с ними.
К февралю мы с мамой подобрали схему таблеток, которая ей подходила. Её лицо стало посвежевать, голос укрепился. Она просила у меня нитки одного цвета, потом другого, снова садилась вязать.
— Видишь? — сказала она как-то вечером. — Твоё «нет» оказалось лучше для всех. Даже для него.
— Думаешь?
— Думаю. Твёрдость иногда добрее жалости.
В конце февраля Алексей попросил встретиться без детей. Мы вышли во двор. Снег на клумбах уже подтаивал, крыши текли тонкими струйками, из подвалов пахло тёплой водой. Он стоял, спрятав руки в карманы, и говорил негромко, будто боялся спугнуть чью-то тень:
— Мне предложили постоянное место. Не бог весть что, но стабильно. Я смогу платить больше. И… я хожу к психологу. Разобраться.
— Хорошо, — сказала я. — Плати и приходи вовремя.
— А мы? — он поднял глаза. — Мы… совсем всё?
— Совсем, Лёша.
Он кивнул, как человек, который наконец-то понял язык, на котором с ним разговаривали все эти месяцы.
Март в этом году пах мокрой землёй и подтаявшей резиной колясок. Дети рисовали на асфальте солнца, бабочки появлялись не по одному, а сразу стайкой. В школу несли веточки вербы, в саду делали бумажных жаворонков. Я вечером открывала окно на кухне, и откуда-то с ближайшей стройки тянуло пылью и свежим хлебом из круглосуточной пекарни. В такие минуты я ловила себя на том, что дышу в полный голос.
Однажды вечером старший принёс из школы грамоту за олимпиаду по истории. Он молчаливо протянул её мне, будто не хотел громких слов. Я прижала лист к груди и всё-таки сказала вслух:
— Молодец. Я знала.
— Я тоже знал, — буркнул он, но улыбка у него всё равно бегала по лицу, как солнечный зайчик.
Алексей не исчез. Он стал другим — не мужем, а человеком, который приходит по субботам с рюкзаком и банкой клюквенного варенья, с дачи тёти Нади. Иногда он приносил билеты в бассейн, иногда — набор для сборки самолётика. С детьми он говорил мягче, со мной — короче. Мы встречались на пороге, обменивались фразами, как пароли:
— Во сколько вернёшь?
— К ужину.
— Не забудь тетрадь по русскому.
— Не забуду.
И каждый раз он действительно не забывал. Я перестала ждать беды в его шагах.
В апреле мы получили постановление суда: развод зарегистрировать, алименты перечислять, график встреч утверждён. Я положила бумагу в папку и на следующий день поехала в загс. День выдался ясный, ветер был такой, что шевелил даже тяжёлые ветки тополей во дворе. В окне очереди сидела та же строгая женщина, кивнула мне:
— Подготовили всё?
— Да.
Мы заполнили бумаги, поставили подписи. В графе «фамилия после расторжения брака» я оставила ту, с которой пришла в этот мир: она лежала во мне как камешек из детской реки — гладкий, надёжный.
Когда я вышла, солнце ударило в глаза. На ступеньках загса кто-то фотографировался — молодые, счастливые, с букетом белых роз. Я улыбнулась им и спустилась к остановке. В кармане шуршала новая копия решения — сухая, как старый лист. Но внутри было тихо. Не пусто — именно тихо.
В тот же вечер мы с детьми лепили пельмени. Мука лежала на столе лёгким снегом, ладони стали белыми, как у пекарей. Младшая вечно делала слишком много начинки, и кружочки рвались; средняя смеялась, показывая «уши»; старший терпеливо щипал край за краем, будто чинил парус.
— А можно потом чай с вареньем? — спросил он.
— Можно всё, что мы сами себе сделаем, — ответила я.
Мы ели долго, разговаривали про школу, про весёлого учителя физики, про то, как у Машки из параллели появился пес по кличке Пломбир. Я слушала и думала, что, может, счастье — это не громкая дверь, распахнутая настежь, а простая возможность сидеть за своим столом и знать: никто не дёрнет скатерть.
В конце апреля Алексей попросил:
— Можно я заберу их на майские в парк? Палатка, костёр, всё как раньше.
Я посмотрела на календарь, на кружки, на мамино расписание.
— С субботы до воскресенья. В воскресенье — к обеду дома.
— Договорились.
Он действительно привёл их вовремя — загорелых, пахнущих дымом, усталых и счастливых. Младшая принесла мне сосновую шишку:
— Мам, это тебе. Смотри, как шуршит.
Я взяла шишку в ладонь, потрясла у уха — и правда, мелко, сухо, как смешок. У меня внутри тоже что-то шуршало — не тревога, нет. Жизнь.
На последнем нашем разговоре — без детей — Алексей долго молчал, глядя на мои руки. Потом сказал:
— Я тут думал… Не прошу тебя простить. Я понимаю, что сделал. Я просто хочу, чтобы ты знала: я видел, как тебе было тяжело, а я добавлял.
— Я знаю, — ответила я. — Спасибо, что сказал.
— Если когда-нибудь тебе понадобится помощь…
— Мне понадобится, — не стала врать я. — Иногда всем нужна. Но давай договоримся: ты помогаешь детям. Мне — я сама.
Он кивнул, словно получил задачу, понятную и посильную.
— Ладно. Буду учиться.
Май расправил плечи. Мы с мамой вытащили на балкон коврик, поставили туда старый плетёный стул и банку с сиренью. Я пила утренний кофе, слушала, как во дворе ругается дворник на кого-то, кто припарковался «как попало», и думала: дом — это не стены и не фамилия. Дом — это когда тебе можно быть собой и не оправдываться за усталость.
В школьный последний звонок старший шёл в белой рубашке, застёгнутой неровно — я заметила и поправила, посмеялись. Средняя несла букет учительнице, слишком большой для её рук; младшая вертелась вокруг, вымаливая «хотя бы одну ленточку». Мы встретились с Алексеем у ворот. Он стоял в стороне, чтобы не мешать, держал бутылку воды и взглядом искал наших. Когда увидел — улыбнулся детям, мне кивнул.
— После линейки заберу их на мороженое, — сказал он. — Верну вовремя.
— Хорошо.
И правда — вернул.
Вечером, когда дом снова притих, я достала из ящика ту самую пачку документов — заявления, выписки, решения. Перелистала, как чужую повесть: знакомые фамилии, даты без года, печати. Сложила обратно, убрала на дальнюю полку. Внизу в коробке звякнула старая рамка с нашей свадебной фотографией — я не дёрнулась. Просто аккуратно положила её туда же, где лежат билеты на детские спектакли и открытки «С 8 марта» от средней группы.
Лампочка под потолком слегка подрагивала от сквозняка. Я подошла к окну, прикрыла створку и заметила своё отражение в стекле. Не худое и не полное, не «идеальное» и не «запущенное». Мой силуэт, моё лицо, мои плечи — такие, как есть.
— Привет, — сказала я шёпотом своему отражению. — Долго тебя не слышала.
Отражение улыбнулось — ну как же, я же улыбнулась.
В ту ночь я не строила планов «на десятилетия вперёд». Я сложила детские вещи на завтра, поставила будильник, проверила мамину воду у кровати, заглянула в тетрадь старшего, выключила свет в коридоре. На кухне оставила на столе записку детям: «Каша на верхней полке. Разбудите бабушку в восемь». И ещё одну — себе: «Не забыть про справку в поликлинику».
Лёгла и впервые за долгое время уснула без тяжелых снов. В темноте стучали батареи, где-то далеко выл поезд, в котором незнакомые люди ехали к своим, и в этом звуке было что-то правильное — про движение, про путь, который не всегда выбираешь, но которым всё равно идёшь.
Утром солнечный квадрат лег на ковёр, как новый лист бумаги. Я встала, накинула халат, вышла на кухню, включила чайник. На подоконнике лежала сосновая шишка, подаренная младшей, рядом — мамин недовязанный шарф, в миске — пара оставшихся пельменей, которые мы недоели ночью. Я глянула на всё это и вдруг отчётливо поняла: это и есть мой финал. Не громкий, не праздничный, без оркестра. Тихий и ясный.
Я открыла дверь на балкон, впустила воздух, в котором пахло травой и мокрой землёй, и сказала самой себе, как клятву:
— Мы живём. И будем жить.
Потом позвала детей завтракать.
— Встаём, мои хорошие! — крикнула я. — Опоздаем!
— Иду-у! — отозвалась из комнаты младшая.
— Пять минут, — проворчал старший.
— Мама, а после школы можно к Варе? — спросила средняя, высунув нос из-под одеяла.
— Договоримся, — улыбнулась я. — Всё по порядку.
Я налила чай, разложила по чашкам варенье, отломила кусочек белого хлеба. В прихожей так и оставался пустым крючок, на котором когда-то висело чужое пальто. И эта пустота была не холодом — воздухом.
Я больше не боялась. Я выбрала нас. И этого выбора хватит надолго.
