Светлана Руднева работала няней почти шесть лет — в Москве, в разных семьях, с разными правилами и характерами. Она видела добрых родителей и уставших родителей, шумные квартиры и идеальные дома «как с обложки». И всё равно ей казалось: её уже ничем не удивишь. Но в начале октября, когда по утрам на стекле уже проступала холодная дымка, она впервые поймала себя на мысли, что ей по-настоящему страшно.
Она устроилась к Адамовым — так они представились. Дом у них был в Подмосковье, аккуратный, современный, с гладкими светлыми стенами и тишиной, которая в первые дни казалась уютной. Родители были вежливые, приветливые, даже слишком правильные. Самое важное — малыш. Девятимесячный Олежка. С глазами, которые смотрели внимательно и будто чуть старше своего возраста.
Мама, Елена, работала риелтором: всё время в движении, с ключами, показами, звонками, встречами. Улыбка у неё была быстрая, привычная, «деловая». Папа, Даниил, — программист. Он почти всегда был дома, но как будто не дома: сидел в своём кабинете в цоколе, говорил тихо, коротко, и повторял: «Если что — пишите, я на созвоне».
Первые недели прошли ровно. Светлана быстро привязалась к Олежке: он был спокойный, смешливый, легко засыпал под укачивание, любил, когда ему читали вслух. Дом жил по расписанию, и в этом было даже что-то приятное. Но потом начались мелочи, которые сперва выглядели ерундой.
При каждой смене подгузника Светлана замечала на бёдрах ребёнка тонкие красноватые следы. «Резинка натёрла, — подумала она. — Или подгузник туговат». Она сменила марку, проверила размер, следила, чтобы ничего не давило. Но рисунок следов был странный — не похожий на раздражение. Будто несколько округлых отпечатков рядом. Слишком «собранно». Слишком похоже на пальцы.
На очередной смене она уже не выдержала и осторожно сказала Елене:
— Лена, я не хочу вас пугать… но у Олежки на ножках появляются следы. Похоже не на сыпь. Может, показать педиатру?
Елена замерла, и в глазах у неё промелькнуло настоящее беспокойство.
— Какие следы?.. Господи. Покажите.
Светлана показала. Елена выдохнула, нахмурилась, тронула пальцем кожу малыша.
— Это… странно. Хорошо. Я сегодня же запишу его. Спасибо, что сказали.
Светлана поверила. Елена говорила искренне. Но через неделю появились новые отметины — уже в других местах. И тогда в груди у Светланы неприятно кольнуло.
Вместе со следами пришли звуки. Когда Олежка засыпал днём, дом становился почти беззвучным — только тиканье часов и редкие вздохи батарей. И именно в эту тишину иногда вклинивались шаги наверху. Не беготня. Не суета. Медленные, будто намеренно ровные шаги, по второму этажу.
Поначалу Светлана списывала всё на дом: новые постройки тоже «гуляют», и не такое услышишь. Но логика не сходилась. Елена в эти часы почти всегда была на показах. Даниил говорил, что он в цоколе и «выше носа не высовывает». Тогда кто ходит по второму этажу?
Однажды Светлана поднялась проверить детскую — и уже у двери ей показалось, что в комнате кто-то есть. Она нажала ручку… и в ту же секунду где-то внутри словно тихо щёлкнуло. Как будто кто-то прикрыл другую дверь. Но в детской никаких «других дверей» она не помнила — только шкаф и окно.
Она зашла. Олежка спал. Всё было на месте. Тишина была обычной, слишком обычной.
— Показалось, — прошептала она сама себе, но почему-то от этого не стало легче.
На следующий день она снова увидела отметину — маленький синяк на икре, уже не красный след, а именно синяк: темнее, чётче.
— Так, — сказала она вслух, глядя в зеркало ванной, — это уже не «резинка».
Внутри поднялась знакомая профессиональная злость — не на ребёнка и не на родителей, а на саму ситуацию. Ей хотелось ясности. Хотелось понять, что происходит в доме, где всё выглядит таким правильным.
В тот же вечер она заказала маленькую камеру — такую, что выглядела как освежитель воздуха. «Пара дней, и станет понятно, — убеждала она себя. — Если я накручиваю — отлично. Если нет… тогда надо действовать».
Камеру она поставила в детской так, чтобы был вид на кроватку и дверь. Настроила приложение, проверила звук, угол, убедилась, что ничего не мигает и не выдаёт устройство. Руки у неё дрожали, но она старалась держаться спокойно. Олежка в это время ползал по ковру и грыз резиновое кольцо, совершенно не подозревая, что взрослые вокруг него вдруг стали такими напряжёнными.
Два дня ничего не происходило. Светлана почти выдохнула. На записи — только привычная жизнь: сон, тихое посапывание, редкие шевеления, шорох одеяла. Никаких теней, никаких шагов.
На третий день, днём, когда Олежка уснул, Светлана села на кухне, открыла приложение и нажала «пуск».
Сначала — ничего. Ровная картинка, мягкий свет в детской, ребёнок спокойно спит. Потом дверь шевельнулась. Совсем чуть-чуть, будто её толкнули осторожно, чтобы не скрипнула. Щель стала шире. Дверь открывалась медленно, как в плохом сне.
В комнату вошла женщина.
Светлана сначала даже не поняла — кто. Не Елена. Не из соседей, которых она видела мельком. Женщина была в возрасте, ближе к шестидесяти. На ней было выцветшее платье в мелкий цветочек и тёплая кофта, как будто она одевалась не «в гости», а по привычке, по-домашнему. Двигалась она осторожно, почти ласково.
Светлана вцепилась пальцами в телефон так, что побелели костяшки.
— Кто вы… — выдохнула она, хотя понимала: её не услышат.
Женщина подошла к кроватке, наклонилась над Олежкой и долго смотрела на него. Потом протянула руку и едва коснулась щёки ребёнка — как будто проверяла, настоящий ли он. Олежка пискнул во сне и заворочался.
Дальше было хуже. Женщина аккуратно расстегнула бодик на груди ребёнка и приложила к его коже что-то холодное и металлическое. Олежка тихо захныкал — не крикнул, а именно захныкал, будто ему неприятно, но он ещё не проснулся полностью.
Светлану будто ударило током. Её первая мысль была — сорваться, бежать, влететь в детскую. Но она заставила себя досмотреть. Женщина двигалась уверенно, как человек, который знает комнату и не боится быть замеченным. Она взяла соску, поднесла к лицу, вдохнула запах — и едва заметно улыбнулась, словно поймала воспоминание.
И шёпотом сказала — микрофон еле уловил:
— Как же ты на него похож…
Светлана откинулась на спинку стула, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.
— Это что вообще… — прошептала она. — Кто она? Как она вошла?
Ночь после этого она почти не спала. Всё прокручивала в голове варианты: соседка с ключом? родственница, о которой ей не сказали? человек с психическим расстройством? Но как тогда объяснить следы на коже ребёнка — и то, что женщина ведёт себя так, словно имеет право быть в доме?
Утром Даниил, выходя на кухню за водой, бросил буднично:
— Сегодня задержусь с работой. Елена тоже поздно будет, у неё показы до ночи.
И добавил, как бы между прочим:
— В цоколь не спускайтесь, пожалуйста. Там техника, провода.
Светлана посмотрела на него внимательнее. Голос спокойный, лицо ровное. Никакой паники. Никакого «у нас тут чужие ходят». И от этого стало ещё тревожнее.
Она решила говорить, но не сразу. Сначала — поставить ещё камеры. Одну — в коридоре, чтобы видеть, откуда появляется человек. Вторую — на входную группу, чтобы понимать, открывается ли дверь, приходит ли кто-то с улицы.
Через день вечером она открыла записи.
Женщина снова появилась.
Но не с улицы. Не через входную дверь. И даже не с лестницы на второй этаж.
Она вышла из цоколя.
Светлане стало по-настоящему холодно. Цоколь был «территорией Даниила». Он повторял, что туда нельзя, что там «конфиденциальные проекты». А теперь на видео было видно: дверь из цоколя приоткрывается, и оттуда появляется та самая женщина — тихо, привычно, словно это её маршрут.
— Нет… — вырвалось у Светланы. — Не может быть.
На следующий день, когда Даниил уехал «за продуктами», Светлана долго стояла на кухне, слушая, как у неё в голове стучит кровь. Потом взяла себя в руки и спустилась вниз.
В цоколе пахло сыростью и чем-то металлическим — слабый, неприятный привкус в воздухе. В конце коридора она увидела дверь с кодовым замком. На первый взгляд — обычная. Но если присмотреться, вокруг замка были царапины. Как будто кто-то пытался открыть её изнутри, ногтями или чем-то острым.
Светлана отступила на шаг. Сердце колотилось так, что она слышала это ушами.
— Господи… — прошептала она и попятилась назад, стараясь ступать тихо, чтобы не выдать себя даже дому.
Вечером она позвонила в полицию анонимно. Сказала, что подозревает постороннего в доме, что есть записи, что ребёнок может быть в опасности.
Когда приехали сотрудники, Даниил встретил их спокойно, даже приветливо.
— Конечно, осматривайте. У нас всё в порядке, — сказал он ровным голосом.
Они прошли по дому, заглянули в комнаты, спустились в цоколь. Светлана стояла рядом и чувствовала себя так, будто её сейчас выставят истеричкой. Даниил подвёл их к той самой двери.
— Это кладовка. Старые вещи. Вот код.
Он набрал цифры — замок щёлкнул. Дверь открылась. Внутри — пустые полки, пыль, ничего. Только странный запах — как будто хлоркой недавно протирали.
— Видите? — сказал Даниил. — Ничего там нет.
Полицейские переглянулись, пожали плечами. Формально — повод слабый. Они уехали. Светлана осталась стоять, и ей казалось, что пол под ней качается.
На следующий день следы на коже Олежки никуда не исчезли. Более того, появились новые.
Тогда Светлана поняла: останавливаться нельзя.
Она продолжила запись.
И через две ночи увидела то, что наконец сложило всё в одну страшную картину.
Запись начиналась обычно: детская, полумрак, Олежка спит. Потом снова открылась дверь из цоколя. Появилась женщина — глаза стеклянные, движения чуть механические, как у человека, который уже не до конца понимает, где он и зачем.
Она прошла в детскую, наклонилась над кроваткой, шепча что-то себе под нос. И следом за ней вошёл Даниил.
Светлана невольно вскрикнула и закрыла рот ладонью.
На видео Даниил подошёл к женщине и мягко взял её под локоть.
— Тихо, мам, — сказал он почти ласково. — Всё хорошо. Только минутку. Ты просто посмотришь.
Мам.
Светлана почувствовала, как у неё внутри всё проваливается. Это не «посторонняя». Это — мать Даниила.
Позже, уже из разговоров и документов, выяснится: Нина Адамова, в прошлом медсестра психиатрической больницы, пропала пять лет назад после того, как ей поставили тяжёлый диагноз — деменция. Всем говорили, что она умерла в пансионате. Так сказал Даниил. Так поверили. Так закрыли тему.
Но Нина не умерла.
Он прятал её в цоколе.
На записи было видно: Даниил аккуратно увёл мать обратно, к двери с кодом. Перед тем как уйти, Нина вдруг подняла лицо — прямо в сторону камеры, будто смотрела сквозь объектив, будто что-то чувствовала — и прошептала:
— Он как мой маленький Даня… Не отдавайте его…
Светлана сидела на кухне, не в силах пошевелиться. Потом встала, включила свет, выпила воды, дрожащими руками сохранила файлы и утром отнесла записи в полицию уже официально.
В этот раз всё произошло быстро. Сотрудники приехали с ордером. Даниил пытался держаться ровно, но взгляд у него дрогнул, когда они снова спустились в цоколь. Дверь с кодом открыли. Потом нашли то, что раньше «не нашли»: за фальшпанелью оказалась маленькая комнатка — раскладушка, старые фотографии, лекарства, одноразовые пелёнки, миска с водой. И там была Нина — испуганная, растерянная, но живая.
Она смотрела то на людей в форме, то на Даниила, и бормотала:
— Я дома… Я же дома…
Даниил признался: он не вынес мысли, что мать «заберут куда-то». Он убеждал Елену, что мать умерла, потому что боялся, что жена настояла бы на пансионате и контроле. Он устроил в цоколе тайную комнату и держал всё в секрете. А Нина иногда выбиралась наверх через старый служебный проход — тихо, по памяти, — чтобы хоть раз увидеть внука, потрогать его щёку, убедиться, что он настоящий. Именно тогда и появлялись те странные следы на коже Олежки.
История разлетелась по посёлку мгновенно: соседи шептались у калиток, знакомые писали Елене сообщения, кто-то снимал происходящее на телефон. Елена подала на развод почти сразу — не из злости даже, а из ужаса: ей казалось, что она жила рядом с человеком, которого не знала.
Даниилу предъявили обвинения — за незаконное лишение свободы и сокрытие, за то, что он годами обманывал всех вокруг. Светлана уволилась в тот же день, когда всё вскрылось. Она вышла из дома Адамовых с пустой сумкой и с ощущением, что воздух снаружи — другой, свободный.
Дома она положила тот самый «освежитель воздуха» в ящик стола. И иногда, открывая его, вспоминала не камеры и не полицию, а взгляд Олежки — спокойный, доверчивый. Как напоминание о том, что иногда интуиция — это единственное, что успевает раньше беды.
