Мне шестьдесят девять, и я думала, что уже видела в жизни всякое. После смерти мужа квартира стала слишком пустой, а сердце — слишком громким в тишине. Когда сын сказал: «Мам, переезжай к нам. Нам нужна помощь с детьми», — я согласилась почти сразу. Не потому что я мечтала снова жить “семьёй”, а потому что внуки — это то, ради чего утром хочется открывать глаза.
Сын мой — Андрей. Невестка — Валерия, “Лера”. С виду у них всё красиво: аккуратный дом, ровные газоны, модная кухня, детские рисунки на холодильнике, улыбки на фото. Я приехала поздней осенью, когда на окнах уже появляются холодные узоры, а во дворе с утра хрустит тонкий лёд. Сама себе сказала: “Потерплю, помогу — и всем легче”.
С первого дня я заняла своё место — такое, которое никто вслух не называет, но все понимают. Я поднимаюсь в шесть. Варю кашу, ставлю чайник, режу хлеб, проверяю, чтобы у младшего не оставались крошки в постели, собираю старшего в школу, глажу рубашки, мою посуду, пылесошу, вытираю детские следы на стекле. Я здесь — как тень: всегда рядом и будто бы “сама по себе”.
Лера по утрам проходит мимо меня в халате и говорит на ходу:
— Спасибо, мам… ой, Тамара Ивановна… я сегодня совсем без сил.
Андрей бросает:
— Мам, ты у нас золото. Без тебя бы не вывезли.
И это звучит как благодарность. Но почему-то от этих слов мне не теплеет.
Я не жаловалась. Я не привыкла жаловаться. Я просто делала то, что делала всю жизнь: держала дом, пока другим “некогда”. И всё было бы терпимо, если бы не одно.
Ровно в четыре утра.
Почти каждую ночь — тихие шаги, осторожные, будто по тонкому льду. Потом скрип ступеней вниз. Потом металлический щелчок — такой, что я просыпалась окончательно. И дальше — гудение. Низкое, ровное, не как холодильник и не как котёл. Оно тянулось из подвала, будто где-то там работало что-то чужое, не домашнее.
Я сперва решила: котёл, насос, может, они что-то там ремонтируют. Но почему тогда ночью? Почему ровно в четыре? И главное — зачем запирать дверь подвала так, будто там хранят не банки с соленьями, а что-то, чему нельзя дышать?
Днём дверь в подвал была всегда закрыта. На ручке — новый замок. Не такой, как ставят “для порядка”, а тяжёлый, надёжный, почти грубый. Я пару раз ловила себя на том, что просто стою у двери и прислушиваюсь — гудит или нет. Днём обычно было тихо. Ночью — всегда одно и то же.
Я пыталась спросить аккуратно, как будто между делом:
— Андрюш, вы что там внизу держите? В подвале-то?
Он даже не повернулся от телефона:
— Да хлам всякий, мам. Инструменты.
— А замок зачем такой?
Тут он наконец поднял глаза и улыбнулся слишком ровно:
— Ну… чтобы дети не полезли. Там опасно.
Лера добавила, не глядя:
— Там сыро, плесень… не надо туда, Тамара Ивановна. Вам нельзя.
“Вам нельзя” — прозвучало странно. Не “не надо”, не “не ходите”, а именно “нельзя”, как запрет.
С того дня тревога поселилась во мне, как заноза. Маленькая, но такая, что не даёт ступить спокойно. Я лежала по ночам и ждала: когда часы доползут до четырёх, я услышу шаги. И каждый раз они приходили.
Однажды ночью Семён — младший — проснулся с криком. Я услышала, как он всхлипнул в детской, и пошла к нему. Он дрожал, мокрые волосы липли ко лбу.
— Бабушка… мне приснилось, что внизу кто-то стонет, — прошептал он.
— Тише, тише… это сон, — я прижала его к себе. — Дыши, слышишь? Всё хорошо.
Я уложила его обратно, посидела рядом, пока он снова не задремал. И как раз тогда часы на кухне щёлкнули так, что стало ясно: четыре ноль-ноль.
И почти сразу — шаги.
Я поднялась тихо, накинула халат и вышла в коридор. Андрей и Лера шли молча, будто заранее договорились не говорить ни слова. Они даже не включали свет. Спустились вниз — и дверь подвала закрылась. Я услышала, как поворачивается ключ. Раз. Второй оборот. И потом — гудение, сильнее, чем обычно.
Я стояла в темноте, и мне стало так холодно, как будто окна в доме распахнули настежь. В воздухе вдруг появился резкий запах — не кухонный, не пыльный. Запах дезинфекции. Как в больнице. Как в процедурном кабинете. И он шёл снизу.
Тут во мне что-то оборвалось: если я сейчас снова уйду в постель, я больше не усну. И завтра буду ходить, как тень, и делать вид, что всё нормально. А нормально уже не было.
Я подошла к двери подвала. Рука дрожала, но я заставила себя дышать ровно. У двери снизу тянуло холодком и тем самым, аптечным, мёртвым запахом. Гудение шло ровной, упорной нотой — словно работал аппарат, который не должен работать в жилом доме.
Я наклонилась к замочной скважине.
И увидела.
В центре подвала стояла больничная койка. Не старая раскладушка, не матрас на полу, а настоящая койка — металлическая, с боковыми ограждениями. Рядом — стойка для капельницы. На ней висел пакет, от которого уходила трубка.
Лера стояла сбоку, в перчатках, и аккуратно поправляла зажим на трубке, сосредоточенная, как медсестра на смене. Андрей был у изголовья, в свитере, но с таким лицом, которого я у него никогда не видела — жёстким, собранным, чужим.
Но самое страшное было не это.
На койке лежала женщина.
Очень бледная. С закрытыми глазами. К ней тянулись трубки. Грудь едва заметно поднималась. Она дышала — слабо, тяжело. Лицо было измученное, будто её долго держали между “есть” и “нет”.
И это лицо я знала.
Это была Нина.
Моя сестра. Нина Петровна, которую мне пять лет назад сказали похоронили. Мне показывали “бумаги”, мне говорили: “сердце”, “не выдержала”. Я плакала в кухне одна, потому что Андрей тогда не смог приехать, а Лера сказала сухо: “Ну что вы, Тамара Ивановна, вы же понимаете, жизнь…” Я поверила. Потому что кому верить, если не сыну?
А теперь моя “покойная” сестра лежала у них в подвале на больничной койке и едва дышала.
Меня словно облили ледяной водой. Я отшатнулась от двери, зажав рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. Ноги стали ватными. Внутри закричало одно: “Бежать. Сейчас.”
Я не помню, как дошла до детской. Как подняла Семёна на руки, как быстро натянула на него кофту, как разбудила старшего — Кирилла — шёпотом:
— Тихо. Вставай. Быстро. Без вопросов.
— Бабушка… что случилось?
— Потом. Сейчас — тихо.
Они оба были сонные, ничего не понимали. И это было хорошо: дети не должны понимать такое.
Я унесла их в свою комнату и спрятала под одеяло, как будто одеяло могло стать стеной. Семён пытался заплакать, я прижала палец к губам:
— Ш-ш-ш… всё хорошо. Дышим тихо.
Телефон лежал на тумбочке. Руки дрожали так, что я с трудом попала пальцем по экрану. Я хотела набрать экстренный номер — любой, лишь бы кто-то приехал, открыл эту дверь, посмотрел, увидел, понял, что это не сон и не бабушкины “домыслы”.
Но в ту секунду, когда я нажала первую цифру, дверь комнаты бесшумно приоткрылась.
На пороге стоял Андрей.
Он вошёл тихо — и в этом “тихо” было что-то хищное. Лицо у него было спокойное, но не сыновье. Не родное. Холодное, рассчитанное.
— Что ты здесь делаешь, мама? — спросил он ровно.
Я поднялась, заслонив собой кровать, под которой прятались мои внуки. Горло пересохло. Слова не шли.
Андрей шагнул внутрь и закрыл дверь за собой. Я услышала щелчок — он повернул ключ. И от этого звука меня словно ударило в живот.
Выхода не было.
Я стояла, прижимая телефон к ладони, и понимала: я уже видела слишком много. Я уже заглянула туда, куда “нельзя”. И назад — дороги нет. 😱
