Это случилось ранней весной, когда в лесу ещё лежала мокрая прошлогодняя листва, а воздух был сырой и холодный. Один пожилой мужчина пошёл в лес за дровами и сухими ветками для растопки. Он шёл по узкой тропинке, всматриваясь под ноги, как вдруг заметил в траве тёмный сжимающийся комок.
Он остановился, присмотрелся и понял, что перед ним крошечная горилла. Малыш лежал на боку, почти не шевелился. На лапе была рваная рана, шерсть вокруг потемнела от засохшей крови, грудь поднималась едва заметно.
— Живой… — прошептал мужчина, опускаясь на колени. — Эй, маленький, ты меня слышишь?
Горилла не отвечала, только слабо дёрнула пальцами. Мужчина почувствовал, как у него сжалось сердце. Оставить зверя в сыром лесу значило обречь его на верную смерть.
Он снял с себя куртку, аккуратно подложил под голову зверя ладонь и медленно завернул малыша в тёплую ткань. Тот тихо пискнул, но не сопротивлялся. Мужчина осторожно поднялся, прижимая свёрток к груди, и медленно пошёл домой, берегя каждый шаг, словно нёс не дикого зверя, а человеческого ребёнка.
Дома он разложил одеяло на полу у печки, расстелил сверху старый плед и только потом очень аккуратно положил туда гориллу. Та чуть шевельнулась и глухо застонала.
— Потерпи, — тихо сказал мужчина. — Сейчас разберёмся с твоей лапой.
Он достал аптечку, вскипятил воду, промыл рану, насколько смог, и перевязал её чистой марлей. Горилла несколько раз дёрнулась, но не вырвалась, только тяжело дышала.
Потом мужчина подогрел молоко, налил в бутылочку с резиновой соской и поднёс к мордочке.
— Ну-ка, попробуй, — ласково пробормотал он.
Сначала зверь отворачивался, но затем всё-таки прижался губами к соске и сделал первый неуверенный глоток. Потом второй, третий — и вскоре уже жадно пил, как настоящий младенец.
С тех пор каждый день у мужчины начинался и заканчивался уходом за маленькой гориллой.
Он менял ей повязки, следил, чтобы рана не загноилась, кормил из бутылочки, крошил ей фрукты, которые удавалось достать на рынке, грел животное у печки, когда ночи становились особенно холодными.
— Ну что, дружок, — говорил он, присаживаясь рядом вечером. — Жить будем. Слышишь? Жить будем.
Горилла росла на глазах. Сначала неуверенно ползала по комнате, цепляясь за старые ковры и ножки стола. Потом, когда лапа зажила, начала вставать, пробовала ходить, всё ещё немного прихрамывая.
Она быстро привыкла к своему спасителю: тянулась к нему руками, хватала за рукав, старалась прижаться к нему, когда он проходил мимо. Если мужчина выходил из комнаты, зверь тревожно поскуливал, а возвращение встречал радостным ворчанием.
Мужчина, сам не замечая, как, стал говорить с ней вслух, словно с живым собеседником.
— Видишь, сколько снегу намело, — вздыхал он, глядя в окно. — Старею я, дружок, тяжело уже. Хорошо хоть ты у меня есть.
Горилла садилась рядом и внимательно смотрела на него своими тёмными глазами. В их глубине было нечто такое, от чего у мужчины всякий раз замирало сердце: разум, доверие и странная, почти человеческая нежность.
Прошло несколько месяцев. Горилла заметно выросла: плечи стали широкими, мышцы — мощными, движения уверенными. Но в её взгляде ничего не изменилось: по-прежнему мягкий, спокойный, благодарный.
Однажды утром мужчина, как обычно, открыл окно, чтобы проветрить комнату. Горилла в это время играла со старой верёвкой, которую он привязал к перекладине. Зверь раскачивался, прыгал, иногда забирался на шкаф, а потом снова спрыгивал на матрас.
В этот день, проходя мимо дома, одна соседка случайно заглянула в окно. Она увидела огромного, уже почти взрослого зверя, который легко доставал головой до потолка. Женщина побледнела, отпрянула от окна и почти бегом побежала к себе, по дороге возбуждённо рассказывая всем, кого встречала, что в доме у старика живёт настоящий дикий зверь.
Через пару часов телефон мужчины зазвонил. Голос в трубке был сух и официальный:
— Гражданин, нам поступило сообщение, что у вас дома содержится дикое животное. Мы обязаны проверить эту информацию.
— Не нужно ничего забирать, — устало сказал он. — Он никому не мешает.
Но линия уже оборвалась.
На следующий день у ворот остановилась машина. К дому поднялись люди в форменных куртках, с папками и переносной клеткой.
— У вас содержится дикое животное? — спросил один из них, едва мужчина открыл дверь.
— Это не просто животное, — тихо ответил старик. — Это мой друг. Я его спас в лесу, он без меня бы не выжил.
Сотрудник вздохнул и развёл руками:
— Понимаю. Но закон есть закон. Держать дома такого зверя запрещено. Ему место в специализированном учреждении или зоопарке.
— Пожалуйста, — мужчина вдруг сорвался на отчаянный шёпот. — Не забирайте его. Он никого не трогает. Вы посмотрите на него, он добрый.
В комнату заглянули двое молодых ребят из службы по защите животных. Горилла насторожилась, прижалась к стене, затем шагнула к мужчине и встала рядом, словно прикрывая его собой.
— Видите? — мужчина тронул зверя за руку. — Он привык ко мне. Ему страшно, когда приходят чужие.
— Мы всё равно обязаны его забрать, — твёрдо ответил один из сотрудников. — Так будет лучше и для вас, и для него. В зоопарке о нём позаботятся профессионалы.
Начались долгие уговоры, разговоры, подписи на бумагах. Мужчина, сжав зубы, подписывал, почти не всматриваясь в текст.
Когда сотрудники начали выводить гориллу, та упиралась, оглядывалась, тянула к мужчине руки и издавала низкий, жалобный звук.
— Тихо, тихо, — шептал он, гладя её по плечу. — Всё будет хорошо. Не бойся.
Но дверь захлопнулась, звук шагов и команд удалился, и дом внезапно стал таким тихим, что старик впервые за долгое время почувствовал, насколько он пуст.
Он долго сидел у пустой клетки, где раньше горилла любила играть с верёвкой. Снова и снова пальцы находили знакомый узелок на шершавой верёвке, и каждый раз, когда он его трогал, в горле вставал ком.
Иногда ему казалось, что вот-вот в коридоре послышатся тяжёлые шаги, что дверь скрипнет, и в комнату войдёт его огромный, но такой родной зверь. Он словно слышал его ворчание, видел, как тот наклоняет голову и смотрит своими тёмными, доверчивыми глазами.
Но дни шли, а дом оставался пустым.
Прошли годы.
Гориллу перевезли в городской зоопарк. Там для неё оборудовали большой вольер с деревьями, канатами, жердями. Смотрители быстро заметили, что новый обитатель отличается от других животных.
— Смотри, — говорил один молодому коллеге, — он как будто всё понимает. Ни разу не кинулся на людей, не рявкнул без причины.
Горилла редко шумела, не ломала всё вокруг, как это бывало у других. Она спокойно сидела на возвышении или петляла по вольеру, иногда долго стояла у стекла, пристально вглядываясь в лица посетителей. В её взгляде было больше любопытства и мягкого интереса, чем дикости.
Смотрители привыкли, что она никогда не проявляет агрессию и всегда смотрит на людей так, словно пытается их понять.
Тем временем жизнь старика менялась не в лучшую сторону. Он стал чаще уставать, по ночам его мучили головные боли. Сначала он списывал всё на возраст, пил таблетки от давления, больше лежал. Но однажды боль стала такой, что он едва смог подняться с кровати.
Его отвезли в больницу. Там, после обследований, врачи позвали его в кабинет и, переглянувшись, сказали:
— У вас опухоль мозга. Болезнь уже зашла далеко. Мы можем попытаться облегчить состояние, но…
Они замолчали, и старик сам договорил:
— Значит, недолго осталось.
Врачи не стали спорить, только мягко уточнили, что счёт идёт на месяцы, может быть, на один-два.
С этого дня мир сократился для него до стены палаты, белого потолка и окна, в котором менялось небо. Ему становилось всё труднее вставать, он мало ел и почти не разговаривал.
Но одна мысль не отпускала его ни на день: он хотел ещё раз увидеть свою гориллу.
— Если бы я только мог с ним попрощаться, — шептал он, когда к нему приходила медсестра.
— С кем? — удивлялась она.
— С моим… другом, — отвечал он и улыбался каким-то своим мыслям.
Однажды молодой журналист, делая материал о пожилых людях в больнице, услышал историю старика. Тот тихим, срывающимся голосом рассказал ему, как нашёл в лесу маленькую гориллу, как нянчил её, как у него её забрали и как теперь он мечтает увидеть её ещё раз — перед тем, как уйдёт.
Журналист внимательно записал каждое слово. Через несколько дней в местной газете вышла небольшая статья о пожилом мужчине и его необычном друге, живущем теперь в зоопарке.
Эту газету прочитали и сотрудники зоопарка, и его руководство.
— Слышали? — спросила директор у коллег, показывая заметку. — Это ведь наш старый самец.
— Если всё так, как здесь написано, — задумчиво произнёс один из работников, — он должен его помнить.
Руководство зоопарка долго обсуждало ситуацию. Были сомнения, вопросы безопасности, ответственность. Но мысль о том, что у человека осталось так мало времени и что его последним желанием было увидеть животное, которое он когда-то спас, перевесила все сомнения.
— Сделаем, — наконец сказала директор. — Организуем встречу.
В день встречи было пасмурно и сыро. У входа в зоопарк остановилась карета скорой помощи. Сотрудники осторожно вынесли на носилках пожилого мужчину, укрытого одеялом. Он тяжело дышал, глаза были полуприкрыты, но, когда ему сказали, что они уже в зоопарке, уголки губ дрогнули в слабой улыбке.
— Держитесь, — тихо сказала медсестра. — Мы сейчас отвезём вас к нему.
Сотрудники зоопарка заранее подготовили всё необходимое. Чтобы не тревожить животное лишним шумом, людей вокруг было немного: несколько смотрителей, ветеринар, пара охранников. На всякий случай под рукой держали успокоительные препараты.
Носилки осторожно внесли через служебный вход и поставили почти в центре вольера, у невысокой ограды, чтобы горилла могла свободно подойти.
Горилла в это время сидела в дальнем углу вольера, отвернувшись, и перебирала лапами толстый канат.
— Он нас не сразу замечает, — шепнул один из смотрителей. — Сейчас услышит.
В этот момент мужчина тихо закашлялся.
Звук кашля словно прорезал пространство. Горилла замерла, перестала трогать канат, прислушалась. Потом медленно повернула голову.
Её взгляд остановился на носилках. Несколько долгих секунд она просто смотрела, не двигаясь. В воздухе повисла напряжённая тишина.
— Похоже, увидел, — прошептал кто-то из сотрудников.
Горилла поднялась. Сделала один шаг, другой. Её тяжёлые, уверенные шаги глухо отдавались в вольере. Она шла прямо к человеку на носилках, не отводя взгляда.
Смотрители затаили дыхание.
— Аккуратнее, — шепнул ветеринар, сжимая в кармане шприц с транквилизатором. — Если что — сразу действуем.
Они были уверены, что за столько лет животное уже не помнит человека, с которым провело всего несколько месяцев в детстве. Время стирает многое, а уж тем более у зверей — так думали они.
Горилла остановилась у самых носилок. Несколько секунд она просто стояла, чуть наклонив голову. Потом медленно опустилась на передние лапы, приблизила лицо к мужчине.
Старик с трудом поднял веки. Его взгляд встретился с тёмными, глубокими глазами зверя.
— Это ты… — еле слышно прошептал он. — Мой мальчик…
Горилла наклонилась ещё ниже и осторожно, почти несмело, коснулась его руки. Кончиками пальцев она провела по знакомой, дряблой коже, будто проверяла, не обманывают ли её глаза. Затем поднесла руку к носу и тихо втянула воздух.
В следующее мгновение из её груди вырвался глубокий, протяжный звук — не рык и не обычное ворчание, а что-то больше похожее на глухой, сдавленный стон.
И вдруг она обхватила мужчину руками.
Это не было грубое, опасное для жизни объятие. Она не сжимала его, не рвала ничего, а просто осторожно прижала к себе, словно боялась снова потерять.
Её дыхание стало частым, плечи заметно подрагивали. Из горла вырывались тихие, жалобные звуки, чем-то пугающе похожие на человеческий плач.
Сотрудники зоопарка смотрели на эту сцену, и у многих на глазах проступили слёзы.
Старик, собрав последние силы, поднял руку и провёл ладонью по голове гориллы, по знакомой шерсти. На лице его появилась слабая, но очень светлая улыбка.
— Я знал, — прошептал он. — Ты помнишь.
Никто уже не пытался скрыть своих чувств. Ветеринар опустил руку с шприцем, охранник отвернулся, чтобы вытереть глаза. Медсестра прикрыла рот ладонью, чтобы не всхлипнуть вслух.
Горилла не отпускала мужчину. Она тихо покачивалась взад-вперёд, всё так же прижимая его к себе и издавая мягкие, почти человеческие звуки, словно пыталась с ним о чём-то поговорить.
Прошло несколько минут.
Дыхание старика стало ещё тише. В какой-то момент он чуть заметно вздохнул, его рука, лежавшая на голове гориллы, обмякла и соскользнула.
Глаза его закрылись, лицо стало спокойным, почти умиротворённым.
Сотрудники поняли, что он заснул навсегда.
Но горилла этого, казалось, сразу не заметила. Она ещё долго сидела, прижимая к себе неподвижное тело, чуть покачиваясь и тихо подвывая.
Когда зооработники наконец решились подойти, чтобы забрать тело, и осторожно протянули руки, горилла резко напряглась.
Она издала предупредительный звук, напоминающий низкое рычание, и заслонила мужчину собой, прижимая его ещё сильнее.
— Тише, — спокойно сказал один из опытных смотрителей. — Мы не хотим ничего плохого. Он… он уже ушёл.
Горилла смотрела на них долго, словно пытаясь понять смысл сказанного. Потом перевела взгляд на лицо мужчины, снова тихо застонала и опустила голову.
Лишь когда сотрудники начали очень осторожно, почти церемонно, поднимать тело с носилок, поддерживая его так, словно боялись причинить боль, горилла немного отступила. Она внимательно следила за каждым их движением, пока они не вынесли мужчину из вольера.
Только убедившись, что с ним обращаются бережно и с уважением, она позволила им уйти.
Потом она долго сидела в центре вольера, неподвижная, как каменная, глядя туда, где недавно стояли носилки. Смотрители говорили, что ещё много дней после этого она часто приходила к тому месту и садилась там, опуская голову, будто всё ждала, что её единственный человек снова войдёт в вольер и тихо скажет:
— Ну что, дружок, я здесь.
