Мы остановились в маленькой придорожной гостинице в часе езды от города, возле федеральной трассы. Таких по стране тысячи: мигающая неоновая вывеска, запах вчерашнего кофе и стирального порошка, ковролин с бесконечными узорами. Но там было чисто — и главное, тихо.
Лиля уснула почти сразу, как только голова коснулась подушки. Свернулась клубочком рядом со мной, прижав к себе своего видавшего виды зайца. Я лежала и смотрела на потрескавшуюся белую краску на потолке, на тёмное пятно в углу, слушала, как старый кондиционер гудит с равными перебоями. Сон даже не подходил.
Телефон лежал на тумбочке экраном вниз. Я знала, что там. Но до утра делать вид, что ничего не существует, было легче.
К утру мой телефон превратился в минное поле. Десять пропущенных от свекрови, пять — от мужа, несколько от незнакомых номеров, которые я без труда угадывала: тёти, брат двоюродный, «миротворцы», готовые объяснить мне, в чём я не права.
Я всё игнорировала, пока не увидела одно сообщение от Максима.
«Где вы? Мама в истерике. Говорит, ты похитила Лилю».
«Похитила». От этого слова у меня будто что-то сжало грудь изнутри.
Я набрала ответ: «Если бы я…», — стерла.
Потом ещё одно, подлиннее. Тоже стерла.
В итоге я просто сделала фото: Лиля спит, целая, укрытая одеялом, заяц у неё под щекой. И отправила без единого комментария.
Пусть сам делает выводы.
К полудню Максим нашёл нас.
Я увидела его из окна: он стоял у своей машины посреди раскалённой парковки, щурился на солнце, как будто сам не понимал, что здесь делает.
Я вышла навстречу. Асфальт дышал жаром, воздух был густой, вдалеке жужжала трасса.
— Марина, — он потер затылок, взгляд метался, — мама говорит, ты просто ушла, никому ничего не сказав. Она…
— Твоя мама оставила нашу дочь одну, — перебила я. — На несколько часов. Пока сама развлекалась в парке аттракционов.
Он замер.
— Такого не было, — автоматически сказал он.
— Было, — ответила я. — Она сама призналась. Можешь спросить у Лили.
Максим опустил глаза.
— Они сказали, что вышли ненадолго, к соседям, — пробормотал он. — На полчасика…
— Семь часов, Максим, — я услышала, как у меня дрогнул голос, и заставила себя выровнять дыхание. — С двенадцати дня до почти восьми вечера. Она девятилетний ребёнок. Одна.
Он шумно выдохнул, будто всё это время задерживал воздух.
— Я… я поговорю с ними, — сказал он. — Разберусь.
— Я уже поговорила, — сказала я. — Вчера.
Он нахмурился.
— В смысле? Что ты сделала?
Я посмотрела ему прямо в глаза.
— Поехала к ним домой, — спокойно ответила я. — Собрала у них все игрушки, все подарки, всё, что они когда-либо дарили Лиле. И оставила это на их крыльце.
Максим моргнул.
— Зачем?
— На пакете была записка, — сказала я. — «Вы не имеете права выбирать, какую внучку любить, а какую — воспитывать».
Он долго молчал. Лицо у него стало жёстким, уголки рта опустились.
— Они тебе этого никогда не простят, — наконец произнёс он.
— Я и не просила прощения, — ответила я. — Я прошу только одного — уважения к моей дочери.
Мы стояли на парковке, среди пыли и жёлтых линий разметки, как два чужих человека, случайно оказавшихся на одной остановке.
Я вдруг поняла, что всё, что произошло вчера, — не про одну разбитую тарелку.
Это про те колкости свекрови, когда она при всех называла Эмму «нашей родной кровиночкой», а Лилю — «тоже, конечно, девочку жалко, не повезло ей с матерью». Про подарки, которые всегда были «чуть-чуть» лучше племяннице. Про фотографии, где Лиля стояла сбоку, как дополнение.
Максим этого не видел. Не хотел видеть.
— Мы вечером поедем домой, — сказала я. — Лиля в школу завтра, график.
— Я приеду к вам, — кивнул он. — Надо всё обсудить.
— Обсудим, — согласилась я. — Но не там, где нас будут перебивать криками про «семью».
Вечером, когда мы с Лилей зашли в нашу квартиру, она остановилась в коридоре и тихо спросила:
— Мам, мы к бабушке с дедушкой больше по выходным не поедем?
— Нет, — ответила я. — Только если ты сама когда-нибудь захочешь.
Она немного подумала и серьёзно сказала:
— А можно пока не хотеть?
— Можно, — ответила я, и ком в горле стал чуть меньше.
— Тогда давай лучше пиццу закажем, — предложила она.
— Давай, — улыбнулась я. — С двойным сыром.
Мы ели пиццу на диване, смотрели какие-то мультики, которых я не могла запомнить ни названия, ни сюжета. Телевизор фонтанировал яркими картинками, Лиля смеялась, кусок пиццы держался у неё на одной ниточке сыра.
Телефон на столике вспыхнул: очередное сообщение от свекрови.
«Ты разрушила нашу семью».
Я перевернула телефон экраном вниз.
— Нет, — сказала я себе одними губами. — Я её наконец-то защитила.
Три недели я их не видела.
Максим всё это время жил между двумя мирами: приезжал к нам, помогал с уроками, иногда оставался ночевать на диване, но каждый раз утром возвращался к родителям «на завтрак».
Мы специально даже не произносили имён «мама» и «папа» в том контексте, чтобы Лиля не дёргалась. Только сухое «твои родители» или «они».
Я знала, что встреча неизбежна. И она случилась, как и положено, не в удобный момент, а в самый неудобный: на дне рождения Эммы.
— Надо хотя бы зайти на час, — сказал Максим, растирая виски. — Если мы совсем не придём, они всё перевернут.
— Они и так всё перевернули, — заметила я.
Он помолчал.
— Лиля любит Эмму, — напомнил он. — Не надо их ссорить из-за взрослых.
Это был единственный аргумент, который меня зацепил.
— Один час, — сказала я. — Если хоть слово услышат Лиля или Эмма — разворачиваемся и уезжаем.
День выдался прохладный, пасмурный. Мы подошли к знакомой двери с шариками и гирляндами, как к входу в чужой театр, где уже идёт спектакль без нас.
Внутри было шумно: дети носились с хлопушками, на столе громоздился многоярусный торт с единорогом, взрослые стояли кучками, пили чай, ждали момента «все по местам, сейчас будем петь».
Как только мы вошли, воздух будто сгустился. Разговоры споткнулись, кто-то немедленно сделал вид, что ему срочно надо поправить скатерть.
Лиля инстинктивно сжалась, крепче прижав к себе зайца, которого упросила взять с собой «на всякий случай».
Свекровь, Светлана, стояла у стола с тортом. На ней было светлое платье, серьги блестели, улыбка замерла, когда она нас увидела.
Она шагнула к нам, улыбка стала тонкой, как нож.
— Мариночка, — пропела сладким голосом, от которого у меня всегда сводило зубы, — устроила ты, конечно, шоу. Весь род в курсе.
— Я просто рассказала, что произошло, — ответила я.
— Ты всё преувеличила, — шипнула она уже почти без «сахара». — Мы же не на дорогу её выкинули. Оставили у соседки. Она не была одна.
— Забавно, — сказала я. — Соседка вчера, когда я к ней зашла, очень удивилась, узнав, что «заходила приглядеть».
Лицо Светланы порозовело.
— Ты настроила Максима против нас, — прошипела она. — Против собственной семьи.
Я перевела взгляд на Максима. Он стоял рядом, как на линии разграничения, плечи напряжены.
— Если правда для вас — это «настроить против», — сказала я, — значит, проблема не во мне.
Разговоры вокруг стихли. Кто-то громко включил детскую песню, ткнул на кнопку «повтор».
— Хватит, — неожиданно сказал Максим.
Голос у него был спокойный, но такой, каким я его слышала только в разговоре с начальством по телефону.
— Мама, — он сделал шаг вперёд, — нужно остановиться.
— Что остановиться? — вспыхнула она. — Твоя жена…
— Моя жена защитила нашу дочь, — сказал он. — Ты можешь быть в жизни Лили, если будешь видеть в ней внучку. Не «чужую девочку, заодно». Внучку. Во всех смыслах.
Светлана уставилась на него так, словно он только что заявил, что уезжает в Антарктиду насовсем.
— Ты хочешь сказать, — медленно проговорила она, — что выберешь её… их… вместо нас?
Он повернулся к Лиле. Она стояла рядом, плечи подняты, глаза огромные.
Потом посмотрел на меня.
— Я выбираю не «вместо», — сказал он. — Я выбираю то, что правильно.
Тишина была такой, что слышно было, как где-то в углу щёлкает гирлянда.
Кто-то из родственников кашлянул, кто-то сделал вид, что срочно должен на кухню.
Светлана развернулась и ушла к торту.
— Пожалуйста, — громко сказала она, — давайте уже петь, а то свечи сейчас догорят.
Праздник пошёл по сценарию: песенка, хоровое «с днём рождения», хлопушки. Лиле кусок торта достался последний, с обломанным ухом единорога. Эмма подбежала, обняла её:
— Я так рада, что ты пришла!
И в этот момент всё, что происходило между взрослыми, стало для меня терпимым. Ради этих двух девочек. На час.
Мы уезжали тихо. Без прощаний, без объятий, без «приходите ещё».
В машине Лиля молчала, смотрела в окно, как улицы сменяют друг друга.
— Мам, — наконец сказала она, не оборачиваясь, — можно я… не буду больше к ним ездить?
Я посмотрела на её профиль, на сжатые губы, на то, как она стискивает лапу зайца.
— Можно, — ответила я. — Ты никому ничего не должна.
— Даже бабушке?
— Даже бабушке, — сказала я. — Бабушке тоже иногда нужно думать, как она себя ведёт.
Она на секунду задумалась.
— Но если Эмма захочет ко мне прийти… можно?
Я улыбнулась.
— Эмма всегда желанна. Она ни в чём не виновата.
Вечером, когда я укладывала Лилю, она вдруг спросила:
— Мам, а мы всё ещё семья?
Я опустилась на край кровати, поправила одеяло.
— Конечно, — ответила я. — Мы всегда были семьёй. Просто раньше мы позволяли другим решать, какая у нас семья и кто в неё входит.
— А теперь?
— А теперь решаем мы, — сказала я.
Лиля кивнула и закрыла глаза.
Я сидела ещё немного: слушала её размеренное дыхание, шум ветра за окном, далёкий гул дороги.
Телефон на кухонном столе молчал.
На следующее утро тишина была другой.
Не тяжёлой, обидчивой, как тогда, когда я вернулась домой и застала Лилю с тряпкой. А лёгкой, спокойной.
Сообщения перестали приходить.
Никто не звонил, не требовал отчёта, не грозился «лишить нас родни».
Я сварила кофе, разбудила Лилю, мы вместе выбирали ей кофту — с котом или с сердечками.
На кухне слегка приоткрытое окно пропускало прохладный воздух, занавеска шевелилась, как будто кто-то невидимый гладил её.
— Мам, — сказала Лиля, жуя бутерброд, — можно в выходные просто дома посидеть?
— Можно, — улыбнулась я. — У нас теперь выходные — это наше дело. Хоть фильм смотреть, хоть пластилин лепить.
Она довольно хмыкнула.
— Тогда давай смотреть все мультфильмы подряд, — предложила она. — И спать в гостиной, на полу, на матрасе.
— Договорились, — сказала я.
Я посмотрела вокруг — на неидеально вымытый пол, на кружку с пятном от чая, на игрушки в углу.
И впервые за долгое время чётко почувствовала: это наш дом.
Не квартира, где мы живём «между» чьими-то мнениями и «надо уважать старших любой ценой».
Наш.
Я подошла к подоконнику, взяла телефон, ещё раз пролистала старые сообщения, где меня обвиняли в том, что «я развалила семью», и удалила всю переписку.
Семью нельзя развалить одним решением.
Но можно перестать позволять другим вытирать об неё ноги.
Я выключила звук на телефоне, поставила его на полку и пошла домывать пол, который вчера Лиля не успела.
Не потому, что «надо держать марку хозяйки».
А потому, что мне просто хотелось, чтобы в нашем доме было чисто и спокойно.
И когда за стеной кто-то выкрикнул соседское «пора будить детей, опоздаем в школу!», я улыбнулась.
Пусть весь мир шумит, спорит, выясняет отношения по телефонам.
У нас в этот момент был только один важный звук: детский смех из комнаты, где девятилетняя девочка скидывала с кровати подушки, готовя её к вечернему просмотру мультиков и ночёвке «в гостиной на полу, как в лагере».
Этот смех, а не звонок чужих телефонов, наконец-то стал главным в нашей семье.
