Жара стояла такая, что асфальт под окнами будто плавился и пах горячей резиной. Вечерами город затихал, но в нашей квартире тишина была особенная — тяжёлая, вязкая, как густой чай, который забыли размешать. Виктор уезжал «в командировки» часто и надолго: то на пару недель, то на месяц, то «на срочный выезд», о котором он сообщал уже из машины.
Запреты у него были простые и не терпящие обсуждений. «Не лезь куда не надо». «Не открывай людям дверь, если меня нет». И главный — кондиционер. «Не трогай его. Никаких мастеров. Даже не думай». Я пыталась понять, почему: «Он же ломается постоянно, Вить…» Но каждый раз получала одно и то же, будто заученную фразу: «Я сам разберусь».
Когда он уезжал, мне становилось легче, и я ловила себя на этом чувстве с виной. В такие дни я меньше оглядывалась на его настроение, меньше боялась лишнего слова. Но легче было ровно до тех пор, пока в квартире не начинало ломаться что-то, к чему он «никого не подпускал».
В тот день кондиционер снова заскрежетал — так, будто внутри кто-то царапал металл. Потом раздался хлопок, и воздух перестал идти совсем. Пятый раз за неделю. Виктор приезжал, ковырялся в нём поздно вечером, ругался на «плохие детали», снова прикручивал крышку — и на следующий день всё повторялось.
Дети распластались на полу в зале: щеки красные, кожа горячая, глаза мутные от сонной духоты. Я поднесла им воду, поставила мокрые полотенца на лоб и, не выдержав, набрала Виктора. Он ответил не сразу. На фоне слышался смех — женский, звонкий, и где-то рядом — детский, чужой.
— Вить, кондиционер опять умер. Я вызываю мастера. Ты его чинить не умеешь, — сказала я, стараясь говорить ровно.
— Только попробуй! — он будто не говорил, а бросал слова в меня. — Никаких мастеров. Никаких людей в доме. Я сказал!
— Дети задыхаются…
— Я сказал — нет! — и связь оборвалась так резко, словно он специально нажал «сбросить».
Я постояла с телефоном в руке, слушая короткие гудки. Потом посмотрела на детей, на их липкие волосы, на то, как младший тяжело дышит, и поняла: либо я сейчас делаю по-своему, либо потом буду корить себя всю жизнь. Я открыла приложение, выбрала ближайшего мастера и нажала «вызвать».
Через час раздался звонок в дверь. На пороге стоял мужчина лет сорока, в аккуратной рабочей куртке, с чемоданом инструментов. Смотрел спокойно, но внимательно, как человек, который по лицу умеет угадывать, что в квартире не только техника ломается.
— Добрый день. Кондиционер? — коротко спросил он.
— Да. Проходите. Только… — я запнулась, сама не понимая, чего боюсь больше: жары или Виктора.
— Понял, — мастер кивнул, будто и без моих слов всё прочитал. — Давайте посмотрим.
Он осмотрел блок, поставил стремянку, поднялся и аккуратно снял крышку. Первые секунды он просто молчал, глядя внутрь, а потом его лицо словно камнем стало. Взгляд — жесткий, напряженный, как у человека, который внезапно увидел нечто не из этой жизни.
— Хозяйка… — тихо сказал он. — Кто до меня сюда лазил?
— Муж. Постоянно. Он сам чинит.
Мастер медленно опустился со стремянки, будто не хотел делать резких движений.
— Где ваши дети? — спросил он уже совсем другим тоном.
— На кухне… А что?
Он достал из чемодана респиратор, надел его, будто собирался работать с опасной пылью или химией. Потом снова посмотрел на меня — и в его глазах было не просто беспокойство, а настоящая паника.
— Сейчас же берите детей и выходите. Не спорьте. Быстро. Прямо сейчас.
У меня перехватило дыхание.
— Подождите… что вы там нашли?
— Потом. Главное — выйдите. Возьмите ключи, телефоны и документы, если под рукой. И сразу на улицу.
Я не помню, как прошла до кухни. Помню только, как вцепилась в детские ладошки, как натягивала им обувь, не попадая в ремешки, как сердце било в висках. Мы выскочили в подъезд, дверь захлопнулась за спиной, и только тогда я смогла вдохнуть.
— Мам, что случилось? — старшая смотрела на меня испуганно.
— Сейчас, солнышко… сейчас всё будет хорошо, — сказала я и сама не поверила собственным словам.
Мастер вышел следом, закрыв дверь, и жестом показал: отойдите подальше, к лестнице.
— Смотрите, — он вынул из пакета плоский блок, весь в пыли. На вид — как часть фильтра. Но внутри просвечивали крошечные диоды, маленькая линза, пайка, тонкая антенна.
— Это не часть кондиционера, — сказал он. — Это камера. Хорошая. Пишет круглосуточно и передает данные на удалённый носитель.
У меня похолодели руки так, будто я держала не телефон, а кусок льда.
— Вы хотите сказать… за нами следили?
— Давно, — мастер говорил тихо, будто даже стены подъезда могли подслушать. — И профессионально. Это не «игрушка с маркетплейса».
Я стояла, не в силах двинуться. В голове вспыхивали и гасли обрывки: его «командировки», внезапные вспышки ревности, странные вопросы — «кто приходил», «почему в прихожей чужие следы», «почему шторы днем были не так задвинуты». И этот его запрет на кондиционер, как на святыню.
— Что мне делать? — голос сорвался, стал тонким.
— Решать вам, — мастер сжал пакет крепче. — Но оставлять это так нельзя. У вас дети. И вы не знаете, что ещё у вас стоит. Я бы вызвал полицию. И лучше не одной оставаться.
Слово «полиция» прозвучало, как что-то из чужой жизни. Будто это не про меня, не про наш дом, не про мужа, которого я когда-то считала надежным. Я кивнула, не доверяя голосу.
— Я… позвоню. Только не уходите.
— Я тут, — сказал он. — Но в квартиру больше не заходите.
Я набрала соседку, чтобы она забрала детей к себе на пять минут, и дрожащими пальцами набрала номер дежурной части. Пока я говорила, язык заплетался: «камера… в кондиционере… муж запрещал мастеров… дети…». Дежурный задавал короткие вопросы, и от этих вопросов мне становилось ещё страшнее: значит, это действительно серьёзно.
Через некоторое время приехали двое. Один — постарше, с уставшими глазами, другой — молодой, быстрый, внимательно смотрящий по сторонам. Мастер повторил им всё, показал блок, объяснил, где он стоял. Полицейские поднялись в квартиру уже сами, попросив меня оставаться в подъезде.
Дверь была открыта недолго. Потом старший вышел, посмотрел на меня так, будто выбирал слова, чтобы не добить окончательно.
— В квартире есть ещё устройства, — сказал он. — Нам нужно будет осмотреть всё. Вы с детьми пока лучше уедете к родственникам. И телефон держите при себе.
— Ещё? — я не сразу поняла смысл. — То есть… не только камера?
Он не ответил прямо, только коротко кивнул.
Я позвонила маме. Голос у неё сразу стал тревожным:
— Что случилось? Ты почему так говоришь?
— Мам, можно мы приедем? Сейчас. Пожалуйста.
— Конечно. Конечно, доченька. Приезжайте.
Я забрала детей у соседки, прижала к себе обоих так крепко, что они начали ворчать, и вдруг поняла: мне сейчас важнее всего не ответы, а чтобы они были в безопасности.
Когда мы ехали к маме, телефон снова зазвонил. Виктор. На экране — его имя, как предупреждение. Я не взяла.
Он позвонил ещё раз. И ещё. Потом посыпались сообщения: «Ты что творишь?» «Кто у нас дома?» «Я же сказал — никого!» «Ты пожалеешь».
Я читала и чувствовала, как внутри, под страхом, поднимается что-то другое — злое, твердеющее.
У мамы было тесно, но тепло и спокойно, пахло супом и свежим хлебом. Дети быстро оттаяли, уселись на ковёр с игрушками, будто инстинктом почувствовали: здесь можно выдохнуть. А я всё не могла. Мне казалось, что даже мамина кухня теперь под прицелом.
Полицейские позвонили ближе к вечеру. Сказали приезжать завтра для объяснений и предупредили: если Виктор появится — не оставаться одной, сразу звонить.
Ночью Виктор набирал снова. Я взяла трубку только один раз, чтобы услышать, что скажет.
— Ты с ума сошла? — он говорил тихо, но это было хуже крика. — Ты зачем в дом людей пустила?
— Вить, в кондиционере была камера, — сказала я, стараясь не дрожать. — Камера. Ты это объясни.
Пауза была короткой. Слишком короткой для человека, которого «обвинили ошибочно».
— Ты ничего не понимаешь, — отрезал он. — Там могло быть что угодно. Это не твоё дело.
— Не моё? За мной и детьми следили. Это, по-твоему, не моё?
— Я приеду, — произнёс он так, будто это не обещание, а приговор. — И поговорим.
Я сбросила вызов и долго сидела, уставившись в темный экран, пока мама не подошла и не накрыла мою руку своей.
— Он тебя пугает? — спросила она прямо.
Я кивнула.
— Тогда запомни: одна ты с ним больше не разговариваешь. И домой пока не возвращаешься.
Утром Виктор действительно приехал. Не к нашей квартире — к маме. Я услышала звонок в дверь, глухой, настойчивый, как удар. Мама выглянула в глазок и шёпотом сказала:
— Он.
Я успела только отвести детей в комнату и закрыть дверь. Виктор ввалился в прихожую, как хозяин, хотя хозяином здесь не был.
— Где она? — бросил он матери.
— Тише, — мама поставила руку на косяк. — Дети дома.
— Пусть слышат, — зло усмехнулся он. — Она что себе позволяет?
Я вышла сама. Сердце колотилось, но я заставила себя стоять ровно.
— Объясни, — сказала я. — Камера. Откуда?
Он посмотрел на меня так, будто я предала его.
— А тебе не приходило в голову, что я просто хотел знать правду? — процедил он. — Пока я пашу, ты тут…
— Ты не пашешь, Виктор, — слова вырвались сами. — Ты где-то смеёшься с чужими людьми. Я слышала. И детский смех слышала. Чей он был?
Он дернулся, но быстро взял себя в руки.
— Это не твое дело.
— Моё. И дело полиции, — сказала я, и впервые увидела, как у него дернулась щека.
В этот момент мама уже набирала номер. Виктор понял, шагнул вперед, но я отступила, не позволяя ему приблизиться.
— Ещё шаг — и я закричу так, что весь подъезд сбежится, — сказала я.
Он замер. Потом, будто вспомнив про маску приличия, резко выдохнул и бросил:
— Ты сама всё разрушила.
Дверь хлопнула так, что задрожали стекла.
Дальше всё пошло, как цепочка, которую уже не остановить. Объяснения в участке, протоколы, вопросы: «Кто имел доступ?» «Кто устанавливал?» «Муж часто отсутствовал?» «Угрожал?» От этих вопросов мне становилось тошно, но и яснее: я не выдумываю, не «накручиваю», как он любил говорить.
Потом мне сказали, что устройство действительно записывало и передавало данные. Что это незаконно. Что будут разбираться, откуда оно и куда уходили записи.
Самое страшное я поняла не от полиции, а от мелочей. Виктор не спрашивал: «Ты в порядке?» Он спрашивал только: «Кто был у нас дома?» Не волновался за детей — бесился из-за того, что «чужие» увидели кондиционер.
Я вспомнила, как он сам каждый вечер крутился возле этого блока, как закрывал крышку особенно тщательно, как заставлял меня отодвигать диван «ровно так, как было». Тогда это казалось странностью. Теперь — частью плана.
Про «командировки» тоже всплыло быстро. Оказалось, он действительно снимал квартиру в другом районе. Не один. Там была женщина. И ребёнок — её. Тот самый смех, который я слышала по телефону.
Когда я это узнала, меня не ударило, как в кино, — не было красивой сцены, где мир рушится. Было другое: усталое, ледяное «я знала». Где-то внутри я давно знала, просто боялась назвать это словами.
Виктор пытался выкрутиться. Писал: «Давай поговорим нормально». Потом: «Ты всё не так поняла». Потом: «Ты меня подставляешь». Потом снова угрозы. Я сохранила всё. Каждое сообщение. Каждую фразу.
Я подала на развод. Это слово — «развод» — сначала казалось чужим, страшным, словно я объявляю войну. Но со временем оно стало похоже на дверь, через которую можно выйти на воздух.
Перед первым заседанием он поймал меня у здания, без мамы и без детей, но я была не одна: рядом шла подруга, которую я попросила сопровождать.
— Ты хочешь сделать из меня чудовище? — прошипел он, приближаясь.
— Ты сам это сделал, — сказала я и удивилась тому, как спокойно звучит мой голос.
— Я просто хотел знать, чем ты живёшь!
— Тогда надо было жить со мной, — ответила я. — А не ставить камеру.
Он улыбнулся криво, зло.
— Ты думаешь, ты такая правильная? А записи…
Я замерла.
— Какие записи?
Он понял, что сказал лишнее, и на секунду в его глазах мелькнул страх. Но я уже всё услышала.
— Значит, записи есть, — сказала я тихо. — И ты ими угрожал.
Он шагнул ближе, и подруга тут же встала между нами.
— Отойди, — сказала она громко, чтобы слышали прохожие.
Виктор отступил. Не потому, что стал добрее — потому, что вокруг были люди. И он всегда боялся свидетелей.
После заседания мне дали бумагу, где было чёрным по белому: запрет приближаться. И я впервые за долгое время выдохнула так глубоко, что заболели ребра.
Домой я вернулась не сразу. Полицейские закончили осмотр, сказали, что проверили квартиру полностью. Замки я поменяла в тот же день. Кондиционер сняли и увезли на экспертизу, потом поставили новый — самый обычный, без «секретов».
В день, когда я впервые зашла в квартиру одна, меня накрыло. Вроде всё было на месте: мебель, посуда, детские рисунки на холодильнике. Но стены казались чужими, как будто они тоже знали, что нас подслушивали. Я прошла по комнатам и поймала себя на том, что смотрю вверх — туда, где раньше висел кондиционер.
Дети вернулись позже. Я наблюдала, как они бегают по комнате, как смеются, как спорят из-за игрушки, и думала только одно: они не должны расти в доме, где за ними следят.
Виктор больше не появлялся. Писал иногда — редкими, злостными фразами. Потом исчез. Его «командировки» закончились так же резко, как и начались. А я, вместо того чтобы бояться его тени в подъезде, начала постепенно учиться жить без постоянного ожидания беды.
Иногда по ночам я всё ещё вздрагивала от любого шороха. Но утром вставала, готовила детям завтрак, открывала окна и ловила воздух — настоящий, не охлажденный чужим контролем.
И каждый раз, проходя мимо кондиционера, я вспоминала тот момент, когда мастер сказал: «Берите детей и бегите». Тогда мне казалось, что он спасает нас от чего-то внутри блока. А на самом деле он спас нас от того, кто жил рядом — и делал вид, что это любовь.
