Тряска началась с лёгкого глухого гудения — будто где-то под брюхом самолёта перекатывался далёкий гром. В салоне сначала даже никто не пошевелился: кто-то стучал по ноутбуку, кто-то листал ленту, кто-то пытался усадить ребёнка, а кто-то просто дремал, уткнувшись лбом в подголовник. Пасмурный вторник, обычный рейс, ничего особенного.
Но Марина Беляева это “ничего особенного” почувствовала кожей. Не паникой — предупреждением. Тем самым, знакомым ещё со службы, когда ты не можешь объяснить, почему стало тихо внутри, но точно знаешь: сейчас будет хуже.
Она сидела в 9-м ряду у прохода, в простых джинсах и сером свитере, волосы стянуты в аккуратный пучок. Никаких ярких деталей, никакого внимания. Таких людей в самолётах сотни — и именно поэтому на них не смотрят. Это и было ей нужно последние восемь лет: чтобы на неё не смотрели.
Первый серьёзный толчок прокатился по салону, заставив многих втянуть голову в плечи. Табло “Пристегните ремни” вспыхнуло, раздался резкий сигнал. Стюардесса пошла по проходу, держась за полки, и повторяла заученное:
— Уважаемые пассажиры, оставайтесь на местах, ремни застегнуты. Небольшая турбулентность.
Марина закрыла книгу. Не потому, что испугалась, — потому что перестала играть роль обычной пассажирки. Взгляд стал другим: коротким, оценивающим. Она оглядела людей, как когда-то оглядывала палубу перед вылетом: руки, дыхание, напряжение плеч, реакции. Салон был встревожен, но “живой”, нормальный. А вот самолёт…
Самолёт повёл себя не как при обычной болтанке.
Второй удар пришёл резче и злее — так, что у нескольких пассажиров со столиков покатились банки, кто-то вскрикнул, а свет в салоне на миг моргнул. Люди заговорили громче, кто-то начал нервно смеяться, кто-то уже цеплялся за подлокотники. Ребёнок пискнул — и тут же разрыдался.
Марина не вскрикнула и не схватилась за голову. Она лишь чуть подалась вперёд и посмотрела на дверь кабины, как будто могла увидеть сквозь неё то, что уже подозревала.
Стюардесса заметила, как она ослабила ремень и наклонилась в проход.
— Гражданка, пожалуйста, оставайтесь пристёгнутой, — сказала она почти умоляюще.
Марина ответила спокойно, без хамства:
— Что происходит спереди?
— Всё нормально, — стюардесса попыталась улыбнуться, но улыбка дрогнула. — Просто… воздух неровный.
Марина приподняла бровь:
— Вы сами в это верите?
Стюардесса замялась — буквально на секунду, но Марине хватило и этого. В авиации секунды многое говорят.
— Мне нужно, чтобы вы передали командиру сообщение, — сказала Марина тихо.
— С уважением… пожалуйста, сядьте, — шёпотом попросила стюардесса, и в этом шёпоте был страх.
Марина медленно выдохнула, как перед сложным манёвром:
— Передайте: в 9-м ряду есть человек, который может помочь.
— Помочь… чем? — стюардесса моргнула, не понимая.
И в этот момент самолёт рвануло так, будто кто-то снаружи ударил его ладонью. Багажные полки хлопнули, одна распахнулась, сверху посыпались пледы и чей-то рюкзак. Кислородные маски задребезжали в своих отсеках, салон наполнился криками, кто-то выкрикнул ругань, кто-то — молитву.
Марина подняла руку и упёрлась ладонью в потолок, удерживая равновесие. Голос у неё стал твёрже:
— Мне нужно поговорить с командиром.
— Нельзя! — стюардесса качнула головой.
Марина наклонилась ближе, чтобы её услышали точно:
— Тогда просто передайте ему это. Скажите: «На борту “Воробей”.»
Стюардесса замерла, будто ей дали пощёчину. Глаза расширились. Она сглотнула — и, не сказав ни слова, сорвалась к кабине.
В кабине было не до разговоров.
Командир экипажа Геннадий Фёдоров, пятьдесят два года, человек с голосом, который умеет быть спокойным даже в шторм, сейчас держал штурвал так, что побелели костяшки. На панели мигало, пищало, ругалось всё сразу — “как ёлка”, только вместо праздника здесь была чистая тревога.
Второй пилот, Юрий Карпов, говорил быстро, стараясь не сорваться:
— Падает давление в левой гидросистеме!
— Вижу, — процедил Фёдоров.
— Рысканье не держим, отклик запаздывает!
— Знаю.
— Командир, мы не просто снижаемся… нас тянет вниз!
Фёдоров стиснул зубы. Он видел разные вещи за свою жизнь: грозовые фронты, отказ электроники, птицу на взлёте, “дурной” ветер на посадке. Но здесь было ощущение… странное. Не “сломалось”, а “сделали”.
Раздался сигнал внутренней связи.
— Командир, — голос стюардессы звучал прерывисто, она явно бежала, — у нас в салоне женщина… в 9-м ряду. Она просила передать: “На борту ‘Воробей’”.
В кабине наступила тишина, настолько плотная, что на секунду даже тревожные сигналы показались громче.
Фёдоров не моргнул. Он тихо, почти шёпотом, произнёс:
— “Воробей”?..
Юрий резко повернул голову:
— Кто “Воробей”?
Фёдоров не ответил сразу. Потому что для большинства “Воробей” не был человеком. Это был… слух. Легенда. Позывной из тех историй, которые рассказывают только своим и только без лишних ушей. Пилот, о котором говорили как о призраке: была — и будто стёрли. Документы — исчезли. Биография — пустая.
Сигнал снова завыл. Самолёт дёрнуло.
— Командир! — Юрий повысил голос. — Нам сейчас не до загадок!
Фёдоров принял решение без лишних слов:
— Приведите её сюда. Немедленно.
Через минуту дверь кабины приоткрылась, и стюардесса, белая как мел, показала рукой:
— Сюда… пожалуйста.
Марина вошла и закрыла за собой дверь. Салон снаружи продолжал шуметь, но здесь звук стал глухим, как под водой.
Фёдоров повернулся, внимательно посмотрел на неё — как человек, который не хочет верить, но уже верит.
— Марина Беляева, — сказал он.
Она кивнула медленно:
— Геннадий.
Юрий нахмурился:
— Вы знакомы?
Фёдоров не отводил от неё взгляда:
— Ты… правда “Воробей”?
Марина не улыбнулась:
— Больше нет.
Юрий не выдержал:
— Кто-нибудь может объяснить, что вообще происходит?!
Фёдоров коротко, по делу:
— Отказ гидросистемы, непонятный характер. Управление ватное, задержка отклика, уводит с курса. Не бьётся по логике.
Марина шагнула ближе, наклонилась к приборам. Движения — экономные, точные, будто она делает это каждый день. Взгляд — хищный, цепкий. Так смотрят те, кто привык видеть не “лампочки”, а систему.
— Когда началось? — спросила она.
— Двадцать шесть минут назад, — ответил Фёдоров.
Марина резко вдохнула:
— Вторичный актуатор смотрели?
— Да.
— Ручной обход?
— Не сработал.
Марина сузила глаза, будто собирала пазл.
— Тогда откройте панель под блоком управления. И проверьте реле Е-Prime.
Юрий поморщился:
— Е-Prime? Это же… древность. На гражданских…
Марина не стала спорить. Она одним движением отщёлкнула защёлку панели — быстро, жёстко, как человек, который знает, где у чего слабое место. Крышка поддалась.
И там было то, чего не должно быть.
Небольшой блочок, чужой, “неродной”, с тускло красным огоньком. Провода не заводские, крепёж не штатный. В гражданском самолёте так не ставят.
Юрий выдохнул, почти шёпотом:
— …Диверсия.
Фёдоров побледнел:
— Господи…
Марина коснулась устройства легко, кончиками пальцев, будто проверяя температуру.
— Это помеховый блок. Срывает сигнал и уводит управление. Кто-то хотел, чтобы самолёт ушёл с курса. Или хуже.
— Вы сможете отключить? — быстро спросил Фёдоров.
Марина кивнула один раз:
— Смогу.
Юрий смотрел на неё, как на непонятное явление:
— Вы кто вообще?
Марина не отрывала взгляда от устройства:
— Позывной был “Воробей”. Палубная авиация ВМФ. Специализация — бортовые системы. Разведывательные вылеты под грифом, о которых никто не говорит вслух.
Юрий сглотнул:
— Почему ушли?
Марина на секунду смягчилась, голос стал тише:
— Потому что не всех забирают домой.
Времени на разговоры не было.
Марина вскрыла панель шире.
— Приготовьтесь, — сказала она сухо.
Самолёт тряхнуло снова, кабину качнуло. За дверью салон взвыл. По внутренней связи кто-то из бортпроводников срывающимся голосом спросил:
— Командир, готовимся к аварийной посадке?
Фёдоров нажал кнопку:
— Пока нет. Работают.
Марина быстро проговорила, как ставит задачу на операции:
— У нас три минуты. Потом блок даст полный “замок” по управлению. Если это случится, мы станем падающим предметом.
Юрий вытер лоб тыльной стороной ладони:
— Что делать?
Марина протянула Фёдорову:
— Держите горизонт. Даже если будет “ломать”. Не отпускайте.
— Принял.
— Юра, помогайте. Откройте схему и читайте последовательность цепей. Я полезу в ядро реле.
Юрий открыл бортовой мануал, руки дрожали:
— Вы это по памяти знаете?
Марина не ответила.
Её пальцы двигались быстро — слишком быстро для “обычной пассажирки из 9-го ряда”. Она отсоединила один провод, перемкнула другой, направила питание в обход, вырубила чужой “предохранитель” и сделала ручной байпас, будто это не гражданский лайнер, а боевой борт после попадания.
Фёдоров коротко хрипнул:
— Отклик лучше! Держится!
— Рано, — отрезала Марина. — Ещё не всё.
Очередной толчок ударил так, что Юрий чуть не врезался плечом в стенку. Фёдоров выругался сквозь зубы, удерживая штурвал.
— Она сопротивляется, — прошипел он. — Прямо тянет!
Марина держалась одной рукой за край панели, другой продолжала работать:
— Сейчас перестанет.
Последним движением она перерезала питание помехового блока и вернула основную линию управления на штатный контур.
Устройство издало короткий шипящий треск — как статическое электричество.
И погасло.
Кабина будто выровнялась.
И самолёт — тоже.
Тряска резко стихла, как если бы кто-то сверху положил ладонь и удержал. В салоне снаружи раздался общий вдох — люди почувствовали, что падение перестало “тащить” вниз.
Фёдоров выдохнул так, будто впервые за весь час:
— Вернулись.
Юрий посмотрел на Марину с ошеломлением:
— Вы… вы только что спасли всех.
Марина позволила себе короткий вдох, но тут же сказала жёстко:
— Мы ещё не в безопасности. Кто-то поставил это на борт. И он может быть в салоне.
Фёдоров мгновенно стал снова собранным:
— Уходим на запасной. Ближайший — Пермь. Диспетчеру сообщаю, запрашиваю встречу служб.
Через двадцать минут самолёт уже заходил на посадку в Перми. Салон молчал — так бывает, когда люди пережили страх и теперь боятся спугнуть шанс на спасение.
После касания и остановки по трапу поднялись сотрудники авиационной безопасности и транспортной полиции. Пассажиры зашептались, задвигались, кто-то плакал, кто-то держал ребёнка так, будто боялся отпустить даже на секунду.
Марина стояла у входа в кабину, руки скрещены, лицо спокойное и закрытое. Не героическое — рабочее.
Фёдоров подошёл к ней тихо:
— Вы могли не лезть.
— Могла, — ответила она. — Но не стала.
Он усмехнулся грустно:
— Такой ты и была. Однажды в Тихом… ты вытащила мой экипаж. А сегодня — лайнер с чужими людьми.
Марина покачала головой:
— Я никого не “вытаскиваю”. Я делаю то, что надо.
К ним подошёл сотрудник службы безопасности:
— Командир, блок снят. На нём отпечатки. Совпали с мужчиной из 14-го ряда. Он уже в наручниках.
Фёдоров кивнул:
— Мотивы?
— Проверяем. Может, промышленный шпионаж… может, что похуже.
Офицер посмотрел на Марину внимательнее:
— Нам понадобится ваше объяснение. Кто бы вы ни были… вы очень точно работали.
Марина уже собиралась кивнуть, но Фёдоров шагнул вперёд:
— Она не даёт показаний без процедуры.
Офицер моргнул:
— Почему?
Фёдоров едва заметно улыбнулся:
— Потому что некоторых людей не пишут в газетах. Их держат в папках с грифом.
Пассажиров начали выпускать. Они проходили мимо Марины и шептались:
— Это она…
— Она спасла…
— Да ладно, такая обычная…
— Кто она вообще?..
Никто больше не “не замечал” женщину из 9-го ряда.
Один пожилой мужчина остановился и осторожно накрыл её руку дрожащей ладонью:
— Спасибо, — прошептал он.
Молодая мама с малышом на руках сказала торопливо, со слезами:
— Если я хоть чем-то могу…
Марина тихо ответила:
— Вы уже смогли. Вы держали ребёнка крепко.
Деловая женщина прошла и беззвучно произнесла губами: “Герой”.
Марина мягко покачала головой:
— Я не герой. Я просто… не смогла сидеть спокойно.
Фёдоров шёл рядом, когда они вышли в зону терминала.
— Знаешь, — сказал он, — тебя бы забрали обратно хоть завтра.
— Я не вернусь, — коротко ответила Марина.
— Не обязательно снова “воевать”, — тихо сказал Фёдоров. — Учить. Тренировать. Ты знаешь больше, чем половина их нынешних “спецов”.
Марина остановилась на секунду. В глазах мелькнуло что-то — не радость, не боль, а память. Та, от которой она так долго уходила.
Фёдоров сказал очень тихо, почти по-дружески:
— “Воробей”… с тобой мир безопаснее.
Марина глубоко вдохнула:
— Я подумаю.
И это было честно.
Позже, когда суета поутихла, расследование ушло в кабинеты, а терминал стал тише, Марина села у окна и посмотрела, как закат размазывает небо оранжевым и лиловым по краю облаков. Вдалеке горели огни рулёжек, самолёты катились медленно, как огромные, послушные звери.
Телефон завибрировал.
Сообщение с закрытого номера. Всего два слова:
«Всё ещё летаешь?»
Марина долго смотрела на экран.
Потом набрала ответ:
«Всегда.»
Она снова подняла взгляд на полосу. На небо. На ту высоту, где когда-то чувствовала себя живой.
Потому что она была не просто “женщина в 9-м ряду”.
Она не была “никем”.
Она была “Воробей”.
А некоторые позывные не умирают.
