Мужчина стоял в приёмной роддома, чуть ссутулившись, будто на него навалили невидимый мешок с камнями. Он был один. Ни цветов, ни шариков, ни родственников с громкими «ну, поздравляем!». Только он и длинное серое пальто, карманы которого казались единственной опорой — руки у него были спрятаны так глубоко, что костяшки побелели от напряжения. Взгляд упёрся в одну точку на потёртом линолеуме, как будто там, между царапинами, можно было прочитать ответы сразу на все вопросы, что рвали его изнутри.
В приёмной было прохладно, несмотря на горячие батареи у подоконника. От старых рам тянуло тонким сквозняком, и Тарас чувствовал, как ледяная струйка воздуха ползёт по шее под воротник рубашки. Он не двигался. Казалось, любое движение разрушит хлипкое равновесие, на котором пока держался его мир.
Он представлял себе этот день совсем иначе. Совершенно. В его голове всё было как в тех роликах из рекламы: врачи улыбаются, где-то за стеной слышен первый крик ребёнка, медсестра выходит и говорит: «Папочка, поздравляю!» — и он, смеясь, подхватывает на руки того, кого ждал всю жизнь. Сына. Свою копию. Продолжение фамилии.
Теперь же у него перед глазами всплывала другая картинка — Оксана на их старом диванчике в однушке, с растрёпанным хвостом, в его растянутой футболке. Она держит в руках тест с двумя полосками, пальцы дрожат, глаза сияют.
— Тарас, ты только не упади, — смеётся она. — Кажется, мы…
Он тогда поднял её, закружил посреди кухни, прижимая к себе так крепко, что она в шутку отбивалась:
— Поставь, уронишь ещё, дурной!
Теперь это воспоминание казалось из другого, параллельного мира.
Приёмная давила стерильной пустотой. Гулкие шаги редких людей эхом разлетались по коридору, разбивались о облупленные стены. Запах хлорки и лекарств был густым и навязчивым, казалось, он забирается прямо под кожу, в лёгкие, в мысли.
На стене напротив висел старый плакат — улыбающаяся женщина с младенцем на руках, какие-то надписи про «здоровую семью». Лицо на плакате было слишком счастливым, чтобы быть реальным. Края пожелтели, посередине кто-то давно поставил след от грязной ладони.
Тарас поймал себя на том, что смотрит на этот плакат, как на издёвку. Сколько таких, как он, эти улыбающиеся бумажные люди уже видели? Сколько отцов, которые ещё вчера считали, что всё под контролем, а сегодня цепляются взглядом за любую мелочь, чтобы не сойти с ума от ожидания?
Он вспомнил, как Оксана вернулась после первого УЗИ. Села напротив, поставила перед ним кружку чая и, будто между делом, сказала:
— Ну что, папаша, готов учить дочку косичкам?
— В смысле — дочку? — он тогда чуть не подавился. — А как же наш футболист?
— Футболистка, — поправила она. — Сказали, будет девочка.
Он сначала поморщился для вида, потом притянул её к себе, положил ладонь на живот. Маленький, ещё почти незаметный.
— Ладно, — сдался он, — пусть будет девочка. Только характер твой не наследуй, договорились?
Теперь, стоя в холодной приёмной, он отчаянно хотел вернуться в тот момент и никуда её не отпускать. Не отпускать в село. Не отпускать на этот чёртов огород. Не отпускать себя на море.
— Вы… отец? — тихий голос вывел его из тяжёлых мыслей.
Он медленно поднял глаза. За стойкой сидела молодая медсестра в слишком большом на неё халате. На лбу — полоска пота, на руках — следы от ручки. Она смотрела на него с какой-то осторожной жалостью, словно боялась, что любое слово станет последней каплей.
Тарас кивнул. Горло перехватило так, что звук всё равно бы не вышел.
— Подождите здесь, — сказала она и тут же спряталась за кипой бумаг, делая вид, что очень занята. — Врач скоро выйдет.
Её голос снова стал ровным, дежурным. Она шуршала листами, перелистывала карты, а Тарас почувствовал себя ещё более одиноким, чем до этого.
Он и так ждал. Ждал всю ночь. С того самого момента, как его разбудил звонок соседки тёти Нади:
— Тарас, ты не пугайся, но Оксану увезли. Она на огороде… ну… упала. Кровь… «Скорая» уже везёт.
Эти слова молотом пробили сон. Он вскочил, даже не вспомнив, что вчера пил пиво с друзьями «на прощание» перед морем. Кровь. Огород. Пятая неделя его отсутствия.
Пять недель назад он сам погрузил её сумку в багажник, отвёз в село «на пару недель — помогать маме по хозяйству». Так было спокойнее: Надя под присмотром, Оксана не одна. И он свободен, как ему казалось тогда, — море, шезлонг, друзья, «я имею право отдохнуть».
— Ты же сама говорила: съезди, отдохни, — оправдывался он перед Оксаной, перед самим собой, перед друзьями. — Я же всё для вас…
Теперь эти слова звучали, как глупая, жестокая шутка.
Он вспомнил, как она неуверенно стояла на остановке с маленькой дорожной сумкой и пакетом с домашними помидорами для тёти Нади.
— Может, не надо? — тогда тихо сказала Оксана. — Я тут одна побуду, к врачу записалась…
— Мама обидится, — отрезал он, уже проверяя по телефону билеты на самолёт. — Ей тяжело одной. Ты хоть немного поможешь. Там воздух, огород, тебе полезно.
Она хотела сказать, что наклоняться уже больно, что врача в селе нет, только фельдшер. Но проглотила слова. Времени спорить уже не было.
Теперь, прислонившись спиной к холодной стене роддома, он вспоминал каждую её смс оттуда:
«Вода ледяная, спина отваливается, но ничего, справлюсь».
«Твоя мама говорит, что мы “тоже рожали — и в поле, и на корове”, смешно, да?»
«Ты морем хоть надышался за нас двоих?»
Он отвечал смайликами, скидывал фото — пляж, пиво, друзья, чужие улыбки. Оксана писала всё реже. Потом перестала вовсе.
— Всё нормально, — успокаивал он себя. — Там же Надя. Если что — позвонит.
Позвонила не Надя.
Он вспомнил дорогу в роддом этой ночью. Фары резали темноту, удары сердца глушили шум мотора. Он то и дело ловил себя на мысли: «Лишь бы успеть». Хотя, по сути, уже ничего от него не зависело.
Часы над дверью приёмного отделения тикали слишком громко. Стрелка медленно отползала от делений, будто издеваясь.
Тарас посмотрел на пол — у его ботинка лежала смятая бумажка. Чек? Чей-то записанный номер? Ерунда. Но ему вдруг до боли захотелось поднять её, развернуть, прочитать хоть какие-то слова, не относящиеся к этому месту.
Руки остались в карманах.
По коридору цокнули каблуки. Мимо пробежала медсестра, халат зацепил его за рукав. Он даже не повёл плечом. Просто проводил её взглядом, как человек, который боится оторваться от стены — вдруг не удержится.
За окном медленно падал снег. Голые ветки деревьев тянулись к небу, как чёрные пальцы. Небо было низким, тяжёлым, давило.
Оксана любила снег.
— Смотри, как красиво, — всегда говорила она, заглядывая в окно. — Всё белое, чистое. Как будто можно заново начать.
— Чего ты как ребёнок, — ворчал он. — Снег — это пробки, грязь и сосульки.
— Это ты старый стал, а не снег виноват, — смеялась она, целуя его в щёку.
Сейчас он смотрел на этот снег и видел только холод, который застрял у него внутри и не оттаивал.
Дверь рядом с часами отворилась почти неслышно. На пороге появился врач — мужчина в белом халате, с синеватой щетиной и усталыми глазами. Усталость эта была не от смены — другая, накопившаяся.
Тарас сразу понял, что это «тот самый» врач. Тот, кому поручили говорить.
Сердце ударило один раз — и будто остановилось.
Врач посмотрел на него, и Тарас узнал этот взгляд. Именно таким взглядом когда-то сосед сообщил ему о смерти отца, когда тот попал под машину. Такая же тяжесть, такое же желание сказать «мне жаль» и одновременно — убежать, чтобы не видеть чужую боль.
— Вы — Тарас Олегович? — уточнил врач, хотя и так знал ответ.
— Да, — выдавил тот, чувствуя сухость во рту.
Между ними повисла короткая пауза. Где-то под потолком жужжала лампа дневного света, и это жужжание вдруг стало невыносимо громким.
Врач вздохнул, будто набираясь сил.
Так смотрят люди, которые не приносят хороших новостей.
Réflexion en cours
ChatGPT peut faire des erreurs. Envisagez de vérifier les informations importantes.
