Это произошло поздней осенью, когда в городе рано темнело, и промозглый ветер гонял по двору мокрые листья. В один из таких вечеров, сжавшись от тупой, но упрямой боли внизу живота, 66-летняя Лариса Петровна наконец решилась дойти до поликлиники. Она шла медленно, держась за перила, ворчала на себя за слабость, но каждый шаг отзывался в теле тяжестью, будто внутри что-то налилось свинцом и тянуло вниз.
Последние месяцы боль становилась всё настойчивее. Сначала она списывала всё на возраст: «Ну да, шестьдесят шесть — не девочка. То желудок прихватит, то спина тянет, то живот распирает». Иногда живот раздувало так, что ей казалось — сейчас лопнет юбка. Она выпивала укропную воду, заваривала ромашку, принимала таблетки «от желудка» и уговаривала себя, что это нервное, «на погоду».
— Старею, вот и всё, — буркала она, глядя на своё отражение в зеркале. — И нечего из этого трагедию делать.
Иногда, стоя на кухне у плиты, она хлопала себя по боку и с полушуткой, полувздохом говорила:
— Опять хлеба наелась, вот и распирает.
Она действительно любила свежий белый батон: отрезать тёплый ломоть, намазать маслом, посыпать солью. Но со временем шутки становились всё суше. Живот не просто вздувался — он как будто жил своей жизнью, тяжёлой и чужой.
Когда боль стала мешать спать, а поясница ноющая, как перед давними, почти забытыми месячными, не отпускала ни днём ни ночью, Лариса Петровна взяла в руки паспорт, полис, аккуратно сложила их в старую кожаную сумку и отправилась к участковому терапевту.
В очереди под дверью кабинета люди сидели, как всегда, понуро: кто кхикал, кто листал телефон, кто просто смотрел в одну точку. Лариса Петровна опустилась на стул, придерживая живот ладонью, словно он действительно был беременный и нуждался в защите.
— Вы к кому, бабулечка? — спросила молодая женщина в пуховике, повернувшись к ней.
— К терапевту, — ответила Лариса Петровна. — (Она всегда злилась, когда её называли «бабулечкой», хотя сама была бабушкой трёх внуков.)
Наконец дверь открылась, вышла очередная пациентка, и медсестра, высунувшись в коридор, позвала:
— Лариса Петровна, заходите.
В кабинете пахло лекарствами и бумагой. Врач, мужчина лет сорока пяти, поднял голову от карты и коротко кивнул:
— Присаживайтесь. Что вас беспокоит?
Она села на край стула, сжав пальцы, и начала перечислять: боли внизу живота, тяжесть, вздутие, усталость. Голос у неё дрожал, хотя она пыталась говорить спокойно, почти шутя.
— Думаю, желудок шалит, — заключила она. — Нервы, возраст.
Врач внимательно слушал, задавал уточняющие вопросы, потом осмотрел её, поморщился и сказал:
— Мы сделаем анализы. Кровь, моча, ультразвук по направлению — всё как положено. На таком сроке жаловаться на «просто желудок» уже несерьёзно.
Её кольнуло странное слово — «сроке» — но она тогда не придала этому значения.
Через несколько дней она вновь сидела напротив него, картонная карта лежала на столе, а рядом — распечатанные результаты анализов.
Врач поднёс лист ближе к глазам, долго молча водил по строчкам пальцем, нахмурился. Потом поднял взгляд:
— Лариса Петровна… — он запнулся, снова посмотрел в бумагу. — Это может прозвучать странно, но анализы показывают беременность.
Она сначала даже не поняла.
— Что показывают? — переспросила она, наклоняясь к нему.
— Беременность, — повторил врач уже твёрже. — Хорионический гормон повышен, показатели соответствуют позднему сроку.
В кабинете вдруг стало тихо-тихо. С улицы доносился гул машин, но казалось, что звук отрезали стеклом.
— Доктор, мне шестьдесят шесть, — медленно произнесла Лариса Петровна, чувствуя, как стынут кончики пальцев. — Какая ещё беременность?
Он развёл руками.
— Я понимаю, звучит невероятно. Но я не могу спорить с лабораторией. Бывают гормональные сбои, бывают редкие случаи поздней беременности. Так или иначе, вам нужно срочно показаться гинекологу. Пусть он всё посмотрит.
— То есть… — она сглотнула. — Вы всерьёз думаете, что я… беременна?
— Я думаю, что надо разбираться, — сказал он уклончиво. — Но анализы указывают именно на это.
Она вышла из кабинета как во сне. Коридор плыл, звуки приглушились, люди вокруг превратились в тени. Оказавшись на улице, она автоматически поправила платок на голове, притронулась к животу и вдруг поймала себя на том, что делает это так, как когда-то, много лет назад, когда носила под сердцем своих детей.
Дома, усевшись на табуретку на кухне, она долго сидела, глядя в одну точку.
— Беременность… — прошептала она, будто пробуя слово на вкус.
У неё уже было трое взрослых детей. Она помнила каждую беременность: тяжесть в теле, странные шевеления, тревогу и радость, запах детского мыла в роддоме. И теперь, когда живот в последнее время стал стремительно расти, мысль, которую она раньше отгоняла как абсурдную, вдруг показалась… возможной.
«Может, Бог и правда решил подарить мне позднее чудо?» — возникла в голове дерзкая, почти детская мысль.
С каждым днём она прислушивалась к себе всё внимательнее. Живот тянул, иногда словно перекатывался внутри, и эти мнимые движения только укрепляли её в уверенности. По ночам она лежала на спине, гладя ладонью округлившийся бок, и шептала в темноту:
— Ну что, малыш, тесно тебе там? Потерпи, скоро познакомимся.
На гинекологию она так и не пошла.
— Зачем? — рассуждала она вслух, расставляя по полкам посуду. — Я мать троих детей, я и так всё знаю. Как ходить, что есть, когда ложиться. Время придёт — поеду рожать, и всё.
Иногда здравый смысл робко напоминал о себе: «Лариса, тебе не двадцать. Вдруг это не беременность? Вдруг что-то другое?». Но она отмахивалась.
— Хватит себя накручивать. Врач сказал — анализы как при беременности. Значит, так и есть.
Соседи в подъезде сначала просто удивлённо косились на её живот. Увидев её однажды у почтовых ящиков, соседка с третьего этажа не выдержала:
— Лариса Петровна, вы что, правда… того?..
— Беременная? — с улыбкой подсказала она. — Похоже на то.
Соседка ахнула, перекрестилась:
— Вот так новость… В таком возрасте!
— Значит, так угодно, — пожала плечами Лариса Петровна. — Бог решил подарить мне чудо.
Она говорила это и сама все больше в это верила.
Дома она достала из старого сундука клубки пряжи, спицы и начала вязать крошечные носочки — сначала белые, потом голубые и розовые, «на всякий случай». Вечерами сидела у телевизора, перебирала в голове имена:
— Если девочка — может, Катенька? Или Марина… Если мальчик — Сашенька…
Однажды, проходя мимо детского магазина, она остановилась у витрины. На полке стояла аккуратная деревянная кроватка с выгнутыми деревянными прутьями. Она зашла внутрь, долго трогала руками гладкое дерево и, не давая себе времени передумать, оформила покупку.
— Берегите чек, — сказала продавщица.
— Ох, я и самую кроватку буду беречь, — ответила Лариса Петровна и улыбнулась.
Время шло. Она отмечала «месяцы» по календарю, обводя числа красной ручкой. По её подсчётам, шёл уже девятый месяц. Боль в животе то отпускала, то возвращалась с новой силой, иногда так, что она сгибалась пополам у стола. Но она упрямо повторяла себе:
— Это просто матка тонус даёт. Так и раньше было.
Ей становилось тяжелее подниматься по лестнице, обувать ботинки, завязывать шнурки. Вечером ноги гудели, поясница ныла, но в голове всё равно крутилась одна мысль: «Ещё немного — и я возьму его на руки».
Когда однажды ночью её разбудила резкая боль, тянущая, будто кто-то сжал изнутри все органы в кулак, Лариса Петровна впервые испугалась. Сидя на краю кровати, она обхватила живот и прошептала:
— Только не сейчас… Подожди чуть-чуть…
Утром, глядя на своё отражение, она наконец сказала себе:
— Всё. Хватит геройствовать. Надо идти к гинекологу и спрашивать, как рожать в моём возрасте.
Она достала из шкафчика сберкнижку, полис, паспорт, надела своё лучшее тёплое пальто и отправилась в женскую консультацию, где когда-то, давно, наблюдалась в свои первые беременности.
Коридор там почти не изменился: те же узкие скамейки, те же пожелтевшие стенды «Планирование семьи», те же усталые женщины с талончиками в руках.
В регистратуре у неё спросили фамилию, дату рождения, медсестра встретилась с ней взглядами и приподняла брови, увидев возраст.
— Вы впервые встаете на учёт? — уточнила она.
— Да, — твёрдо ответила Лариса Петровна. — Но, думаю, уже поздновато вставать. У меня, по ощущениям, девятый месяц.
Медсестра промолчала, лишь отведя глаза.
В кабинете гинеколога сидел мужчина лет пятидесяти, с лёгкой сединой на висках. Он взял её карту, бегло просмотрел записи терапевта, задержался на дате рождения. Лицо его стало серьёзным, даже настороженным.
— Присаживайтесь, Лариса Петровна, — спокойно сказал он. — Сейчас посмотрим.
Он задавал вопросы: когда начались боли, когда она в последний раз проходила УЗИ, обращалась ли к гинекологу в последние годы. Она отвечала, иногда оправдываясь: то времени не было, то работа, то внуки.
— Ложитесь, — сказал он наконец. — Сделаем осмотр и УЗИ.
Она с трудом забралась на кресло, чувствуя себя неловко и немного смешно: в своём возрасте — и в этом положении. Гинеколог надел перчатки, провёл обычный осмотр, потом включил аппарат УЗИ.
Холодный гель лег на кожу, датчик скользнул по животу. В комнате зажужжал аппарат, на сером экране появились расплывчатые пятна.
Лариса Петровна, лежа, вытянула шею, пытаясь разглядеть знакомый когда-то силуэт — маленькую головку, ручки, спинку. Она уже знала, как выглядит ребёнок на позднем сроке.
Но врач молчал. Его лицо медленно менялось. Сначала в глазах мелькнуло удивление, затем морщинка между бровей стала глубже, губы сжались. Он чуть наклонился к экрану, провёл датчиком ещё раз, задержался в одном месте, переключил режим.
Его лицо побледнело.
Он выключил аппарат, снял перчатки, сел к столу и какое-то время просто сидел, опустив взгляд, словно подбирая слова.
— Ну что там? — не выдержала она, пытаясь улыбнуться. — Доктор, только не молчите. Всё в порядке?
Он поднял глаза, и в его взгляде было нечто такое, от чего у неё похолодело внутри.
— Лариса Петровна, нам нужно серьёзно поговорить, — тихо сказал он.
— Доктор, вы меня пугаете, — нервно усмехнулась она. — Скажите прямо: ребёнок жив?
Он вздохнул.
— Дело в том, что ребёнка нет, — чётко произнёс он. — Вы не беременны.
Она моргнула, будто её ударили по лицу.
— Как — не беременна? — растерянно переспросила она. — Но анализы… Терапевт сказал… ХГЧ или как там… И живот… И шевеления…
— Анализ, который вам делали, дал ложноположительный результат, — объяснил врач. — Такое бывает, особенно в вашем возрасте, при определённых гормональных нарушениях и… других состояниях.
Он сделал паузу, но она только беспомощно смотрела на него.
— Внутри вас действительно есть образование, — продолжил он. — Но это не ребёнок. Это опухоль.
Слово «опухоль» прозвучало так, будто кто-то резко открыл окно, и в кабинет ворвался леденящий ветер.
— Какая ещё опухоль?.. — прошептала она.
— Опухоль яичника, — спокойно, но твёрдо сказал он. — Размером примерно с доношенного младенца. Именно она росла все эти месяцы. Именно она давала ощущение «движения», когда меняла положение и давила на органы. И именно она — причина вашей боли.
Она машинально положила руку на живот, который ещё вчера казался колыбелью для будущей жизни. Теперь он превратился в что-то чужое, страшное.
— Но… это лечится? — спросила она хриплым голосом.
Врач ненадолго замолчал, снова взглянул в карту, затем в монитор, словно давая себе время сказать правду без смягчения.
— Опухоль уже дала метастазы, — наконец произнёс он. — Это критическое состояние. Вам нужна срочная операция, затем курс химиотерапии. И времени у нас… почти нет.
Слова падали одно за другим, как тяжёлые камни. «Опухоль», «метастазы», «критическое состояние», «операция», «химия»…
— Если бы вы пришли раньше, — добавил он тише, — когда только начались боли, опухоль можно было бы удалить в менее тяжёлой форме. Шансы были бы совсем другие. Вы могли бы жить спокойно ещё много лет, наблюдаясь и принимая лечение. Но вы потеряли драгоценные месяцы.
Лариса Петровна молчала. Мир вокруг словно сжался до белых стен кабинета, стола, стула и её собственного дыхания, сбившегося, тяжёлого.
В голове, одна за другой, всплывали картины последних месяцев: как она сидела вечером в кресле, вязала крошечные носочки; как гладила ладонью живот, шепча «малыш»; как выбирала имена, перебирая их вслух; как покупала ту самую крошечную кроватку, представляя, как будет укладывать туда ребёнка.
«А там всё это время росла смерть», — отчётливо прозвучала внутри мысль.
Глаза наполнились слезами. Она закрыла лицо руками, стараясь сдержать всхлип, но не смогла. Врачу стало не по себе; он отвёл взгляд, дал ей время.
— Я… я сама виновата, — наконец выговорила она, тяжело дыша. — Я поверила в чудо, а проверять… не пошла.
— Вы не одиноки в этом, — тихо сказал он. — Многие боятся врачей, тянут до последнего, надеются, что «само пройдёт» или что это что-то хорошее. Но сейчас важно другое: не то, что уже было, а то, что мы можем сделать сейчас.
Он достал лист бумаги, начал писать направление.
— Вас нужно госпитализировать как можно скорее. Желательно уже сегодня, максимум завтра утром. Мы будем бороться.
Она подняла заплаканные глаза.
— А шансы?..
Он замялся, потом ответил честно:
— Я не буду обманывать: ситуация тяжёлая. Но пока мы живы, мы боремся. И пока мы боремся — шанс есть.
Она вышла из кабинета, сжимая в руке помятый лист направления. В коридоре всё было так же: женщины с талончиками, запах дешёвого моющего средства, далекий голос регистраторши. Только теперь всё это казалось нереальным, как сон.
Она медленно опустилась на стул у стены. Живот тяжело нависал над поясом, и она инстинктивно прикрыла его ладонью — не от холода, не от привычки, а будто пытаясь закрыть то, что там скрыто, от чужих глаз.
Совсем недавно она представляла, как поедет в роддом, как будет лежать в палате, слушая крики новорождённых. Теперь вместо этого её ждала другая больница, другие палаты — с белыми халатами, капельницами и запахом хлорки. Не крик ребёнка, а шум аппаратов, бесконечные анализы и тяжёлые слова врачей.
Слёзы снова сами собой потекли по щекам. Она подумала о том, как упрямо отказывалась идти к гинекологу, как говорила себе: «Я и так всё знаю», как отмахивалась от тревожных мыслей.
«Я отказалась от врачей ради придуманных чудес», — мелькнуло в голове.
Перед внутренним взором снова возникли вязанные носочки. Она ясно увидела, как аккуратно складывала их в комод рядом с купленной кроваткой.
— Что же я натворила… — прошептала она.
Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, медленно встала. Ноги дрожали, но она всё-таки подошла к окну. На улице шёл мокрый снег, редкие хлопья таяли на тротуаре. Люди спешили по своим делам, не зная, что у окна стоит женщина, у которой в один день рухнул весь мир.
Через какое-то время она вернулась в кабинет, подписала необходимые бумаги, забрала направление. Голос гинеколога стал более деловым, но в нём всё равно чувствовалось сочувствие.
— Соберите вещи, документы, — говорил он. — Вам понадобится одежда, предметы первой необходимости. В приёмном отделении вас уже будут ждать.
Она кивала, почти не слушая. Слова проходили мимо сознания, как шум радио на фоне. Но одна фраза всё-таки зацепилась:
— Мы будем бороться.
На улице воздух показался ей неожиданно холодным и резким. Она остановилась у ближайшей скамейки, снова посмотрела на своё тело. Живот, ещё недавно символ новой жизни, теперь был напоминанием о том, как хрупко всё человеческое.
«Я хотела верить в чудо, — думала она, глядя в серое небо. — А надо было просто идти к врачу».
Она глубоко вздохнула, будто пытаясь вдохнуть не только воздух, но и силы, которые пригодятся ей впереди.
Дома её ждала кроватка, стоящая в углу, и аккуратно сложенные носочки. Она знала, что когда вернётся, всё это будет напоминать не о несбывшемся ребёнке, а о том, какой страшной может оказаться ошибка — закрывать глаза на правду.
Но сейчас у неё не было ни права, ни времени тонуть в отчаянии.
Она ещё раз вытерла глаза, спрятала направление во внутренний карман пальто, расправила плечи и медленно пошла к остановке.
Теперь она боролась уже не за ребёнка, которого никогда не было… а за свою жизнь.
